Автор Тема: Казачий край. (Вариант Юг)  (Прочитано 3776 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #15 : 17 Июль 2016, 09:48:00 »
Дон. Январь 1918 года.

- Во имя отца и сына и Святаго Духа. Аминь! - протяжно тянул местный каменский священник и от его сильного басистого голоса, у меня по коже бежали мурашки.
В здании железнодорожного вокзала стояли два десятка гробов и в них лежали наши товарищи. После того как партизанские отряды заняли Каменскую, воодушевление накрывало нас с головой. Мы были на подъеме и готовы к новым боям, а ранним утром 18-го числа узнали причину, по которой нас отозвали со станции Глубокая и вернули в станицу.
Красная Гвардия вновь ударила по тылам Чернецовского отряда. И пока наша офицерская полурота отсыпалась после дневного боя и марша по зимним степным просторам, отряд есаула Лазарева, полсотни добровольцев, зубами держался за станцию Лихая. Против каждого офицера было по десять врагов, не вчерашние дезертиры и не мобилизованные работяги, а самые настоящие «бойцы революции», мать их разэдак. И ладно бы так, против пехоты добровольцы выстояли бы. Но у красных было не менее восьми полевых и двух тяжелых орудий, снарядов они не жалели и позиции офицеров попросту сравнивали с землей. Дважды Лазарев поднимал своих подчиненных в штыковую атаку и этим останавливал противника. Однако силы были неравны, и есаул, собрав всех уцелевших офицеров, пешим маршем отступил к Северо-Донецкому полустанку.
Снова нам грозило окружение, и на Лихую под командованием поручика Курочкина выступила «Старая Гвардия», я говорю про 1-ю сотню Чернецовского отряда и два орудийных расчета под командованием все того же штабс-капитана Шперлинга. В районе Северо-Донецкого полустанка они встретились с отступившими из Лихой офицерами и, усилившись за их счет, направились отбивать станцию.
Конечно, если бы Чернецов знал, что за ночь со стороны Украины к красногвардейцам подошли серьезные подкрепления, на Лихую двинулись более серьезные силы, а так, что было, то и было. Как итог, двести двадцать партизан и офицеров с двумя орудиями атаковали тысячу вражеских бойцов, преимущественно революционных фанатиков и латышей, плюс полторы сотни немцев под командованием некоего поручика Шребера. Все это, не считая, десятка орудий и местных мастеровых, которым раздали оружие.
По всем законам Великой Войны эта атака не имела никаких шансов на успех. Однако сейчас война у нас другая, Гражданская, а потому 1-я сотня и остатки добровольческого отряда свое дело сделали. Бой был жарким, он длился несколько часов подряд, и ярость нашей молодежи плюс воинское мастерство офицеров оказались сильней большевистского фанатизма. Красные, потеряв около сотни бойцов и бросив в Лихой несколько эшелонов с продовольствием и оружием, отступили. Славная победа, но далась она нелегко, и более двадцати храбрых воинов земли русской, никогда уже не встанут с нами в строй и никогда не смогут спеть «Журавля», в котором уже появился новый куплет: «Под Лихой лихое дело, всю Россию облетело».
Сегодня 19-е число, назначены похороны добровольцев и партизан. Мало кого из них я знал, все же недавно в отряде и общаюсь преимущественно с офицерами нашей сводной полуроты. Однако гибель людей переживал тяжко. Может быть причиной тому общий настрой всего Чернецовского отряда, а возможно тоска на лице нашего командира, всегда жизнерадостного, а сейчас, как будто состарившегося сразу на десяток лет.
В зале вокзала стоят люди, у нас на руках папахи, кубанки, полевые армейские фуражки, а порой самые обычные гражданские шапки. Священник заканчивает панихиду, и специально назначенные люди, взвалив гробы на плечи, несут их на выход. Здесь домовины грузят на телеги и отвозят на местное кладбище. Спустя час церемония окончена, и мы снова возвращаемся на станцию.
Ви-у-у-у! Над Каменской свистит снаряд и падает в районе железнодорожных путей. Это тот самый большевистский блиндированный паровоз из Харькова. Он все же пришел на помощь местным коммунарам и уже несколько часов подряд, с перерывами на завтрак и обед, с прицепленной к нему открытой платформы, одиночными снарядами обстреливает Каменский вокзал. Слава Богу, что артиллеристы у противника далеко не самые лучшие. Палят в белый свет как в копеечку, снарядов не жалея. Однако сам факт обстрела нервирует местное население, и оно начинает посматривать на нас косо. Надо что-то делать с этой угрозой и вариантов решения вопроса немного. Самый простой совершить вылазку и уничтожить кусок железнодорожного полотна за Северским Донцом. А самый логичный новая атака на Глубокую, которая опять находится под контролем большевиков.
Сейчас в Глубокой больше тысячи вражеских штыков и на подходе конные казачьи части войскового старшины Голубова, переметнувшегося на сторону большевиков. Мы это знаем точно, среди предателей находятся офицеры из штаба 5-й Донской дивизии, и они регулярно посылают к нам своих связных. Медлить нельзя, в обороне сидеть бессмысленно. Следовательно, придется атаковать.
Вечером приходят два известия. Как водится, одно хорошее, а другое плохое. Первая новость из Новочеркасска. За дело у Лихой весь личный состав 1-й сотни награжден «Георгиевскими медалями», а есаул Чернецов получает звание полковника. Второе известие прилетает из Зверево, откуда сегодня днем на захваченную революционерами станцию Гуково выступила 2-я рота добровольческого Офицерского батальона. Добровольцы не смогли отбить станцию, потеряли три четверти личного состава, и с поражением вернулись обратно.
Вот и думай, то ли празднуй и веселись, то ли павших офицеров поминай.
Впрочем, все становится на свои места само собой. Совместно с Грековым и другими командирами подразделений Чернецов в вокзальной дамской комнате проводит военный совет. Здесь составляется план завтрашнего наступления и вскоре начинается суета, которая сопровождает каждую воинскую часть перед скорым боем.
План у Чернецова простой, но эффективный. Он собираетося навалиться на Глубокую с трех сторон, окружить противника и полностью уничтожить. То обстоятельство, что нас меньше, не смущало никого. Наше выживание в победе, и пусть против каждого чернецовца по пять-шесть большевиков и мятежников, мы ощущали себя правыми и духом сильней. А раз так, то удача будет на нашей стороне.
Первый отряд поведет сам Чернецов, он должен наступать на Глубокую со стороны его родной станицы Калитвенской, обойти станцию с севера, разрушить железнодорожное полотно и провести стремительную атаку на противника. С командиром наша офицерская полурота и набранная в Каменской 2-я сотня, одно орудие и три пулемета. Движение на захваченном у большевиков легковом автомобиле и телегах, которые в ночь должны подогнать местные казаки и извозчики. Второй отряд составила вся 1-я сотня и задача молодежи атаковать противника в лоб. Движение на эшелоне по железнодорожной ветке. Третий отряд должен повести Греков, который еще пару дней назад посадил всех своих бойцов на трофейных лошадей. Задача кубанца обойти Глубокую по левому флангу, и от урочища Верхнеклинового двигаться по правому берегу реки Глубокой. В районе станции его конница по льду переходит на левый берег и атакует большевиков с тыла. По плану намечается, что все три отряда должны действовать четко и слаженно, а атаки приурочены на полдень.
Однако с самого начала все идет совсем не так, как изначально намечалось, и выступление первого атакующего отряда произошло не в четыре часа утра, а в начале восьмого. Причина простая, телеги собрались у вокзала с большим опозданием.
Наступил хмарный и туманный рассвет 20 января. Отряд выступает из Каменской, по льду форсирует речку, проходит Старую станицу и выдвигается в степь. Походный порядок у нас такой, впереди Чернецов с десятком конных офицеров, и мы с Демушкиным входим в их число. За нами орудие под командованием полковника Миончинского и его юнкера-артиллеристы, все верхами. Следом основные силы, автомобиль, который постоянно оскальзывается на степном гололеде, телеги с пулеметами и пехота.
Мы торопимся вперед, но холодный туман плотной пеленой накрывает степь, и нам с Демушкиным вспоминается что-то общее из прошлой жизни, а именно ноябрь 16-го года и Эрзерумская операция. Тогда тоже подобный туман стоял, дождь мог неожиданно смениться метелью, а стоящих на постах пластунов частенько находили замерзшими на посту. Почти пятнадцать тысяч убитыми и более шести тысяч обмороженными потеряла наша Кавказская армия во время той операции и большинство из них, это казаки. Все как в старой песне: «Вспомним братцы, як бродили, по колено у снегах, и коней в руках водили, и навстречу шли врагам. Там вдали мелькают бурки и белеют башлыки, то не турки и не порты, то кубански казаки». Лихое было времечко и трудное. Тогда я считал, что хуже не будет, а сейчас это хуже, когда кровавая пелена и хаос накрыли всю бывшую Российскую империю, уже наступило. Поэтому осень 16-го года впоминается как плохая и суровая, но вполне терпимая.
Воспоминание о минувшей войне, негативное, конечно, и перед боем оно не к месту. Однако зимний промозглый туман, раз за разом возвращал нас с Демушкиным в те дни. Вроде прервемся в разговоре, хотим сменить тему, однако не получается. Возможно, что мерзкая погода вселила в меня какое-то беспокойство, а может быть, это было что-то иное, только в тот момент я почему-то понял, что нас ждет неудача. Постарался сам себе объяснить это мнительностью и предбоевым волнением, но получалось плохо.
Повернув своего вороного жеребчика, я направился в хвост колонны, и здесь увидел младшего брата, который, весело перешучиваясь с каменскими гимназистами, с винтовкой на плече, бодро шагал по мерзлой земле. Юность беспечальная. Жив, здоров, при деле, а более и забот никаких.
- Мишка, - подозвал я брата.
- Чего? - он подскочил ко мне и ухватился за стремя.
- Ты мне веришь? - спросил я его.
- Конечно.
- В бою и после него все время будь рядом. Делай, что знаешь, но находись неподалеку. Случись с тобой беда, мне перед дядькой Авдеем не оправдаться.
- Да ладно, я ведь уже был в бою и знаю, каково это, когда пули над головой летают.
- И все же, будь рядом. Ты меня понял?
- Хорошо, - Мишка усмехнулся, - постараюсь быть неподалеку и прикрою тебя в трудную минуту.
- Молодец, - из седельной сумки я достал свой «браунинг» и вместе с тремя уже снаряженными обоймами передал ему. - Держи, и спрячь, как я рассказывал.
- Вот спасибо, - брат подарку рад, и возвращается к своим новым товарищам-гимназистам.
Отряд продолжает движение. Проводник из местных путается, мы блукаем в степи и около 12 часов дня, далеко позади нас слышим характерные звуки артиллерийских выстрелов. Видимо, 1-я сотня уже в деле, а мы где-то за Глубокой. Конные офицеры тройками рассыпаются в стороны, и вскоре мы находим надежный ориентир, железную дорогу. Теперь-то не пропадем, выходим на нее и продвигаемся в нужную сторону. Стрельба орудий прекращается, и никто не знает, почему. Может быть, 1-я сотня отступила? Пока не доберемся до станции, этого не узнаем.
На высотах за станцией отряд оказываемся уже в сумерках. Впереди тишина, но в любом случае красногвардейцы настороже, и бой ожидается не легкий. Возчики телег и несколько коноводов остаются на месте и начинают разбирать железнодорожное полотно. Остальные партизаны, развернувшись в цепи, переходят в наступление. Метрах в трехстах от окраинных домов нас замечают, и начинают обстреливать из орудий. Это ожидаемо, но тут происходит то, чего предугадать никак нельзя. Во-первых, вражеские артиллеристы стреляют на удивление точно и с третьего снаряда накрывают наше единственное орудие. Во-вторых, позади нас вспыхивает перестрелка и как раз там, где остались наши лошади и телеги. Что делать, вернуться назад или продолжать атаку? Чернецов приказал не останавливаться и, обойдя заградительный огонь двух вражеских пулеметов, бьющих из крайних домов, уже в ночной темноте, пройдя перепаханное поле и перескочив наспех вырытые вдоль околицы пустые окопы, мы вступили в жестокую рукопашную схватку за первую улицу.
Наш напор силен и большевики бегут. Мы от них не отстаем и сходу врываемся на перрон местного вокзала. Однако на железнодорожных путях стоят два вражеских эшелона, двери теплушек открыты, и нас встречают настолько плотным огнем, что отряд сразу теряет десять человек. Кто ранен, кто убит, не ясно. Всех забрать не можем и снова откатываемся на окраину. И пока мы бегаем из одного конца Глубокой в другой, отряд рассеивается, и с Чернецовым остается только сотня бойцов. Горячка боя отступает, мы голодны, замерзли и устали. Где юнкера Миончинского? Где основная часть 2-й сотни, в которой командование принял каменский подполковник Морозов? Где 1-я сотня? Где конники Грекова? Где коноводы? Сплошь вопросы, а ответов нет, и хорошо еще, что Мишка не потерялся и неподалеку.
Вскоре высадившиеся из теплушек красногвардейцы переходят в контратаку и под их натиском мы уходим из Глубокой. Опять в чистом поле и оказываемся на тех же позициях, с которых начинали наше наступление. Здесь встречаем Миончиского и его конных юнкеров-артиллеристов. От них узнаем, что коноводы вместе с возницами были обстреляны из проходящего в сторону станции эшелона. После чего они растеряли лошадей и вместе с отступившим отрядом Морозова ушли в Каменскую.
Дела наши плохи, и что делать не очень-то ясно. В это время объявляется наш проводник, крепкий семидесятилетний старик. Он рассказывает о судьбе отряда Грекова, который обнаружили задолго до того, как он подошел к Глубокой, и пустили на него полторы сотни конников. Где кубанец сейчас, старик не знает. Но местные жители говорили ему, что красная конница гнала Грекова на север, в сторону горы Почтарка.
Тем временем зимняя ночь все больше вступала в свои права. Отряду требовался отдых, и старик отводит нас на хутор Пиховкин, который расположен неподалеку от станции, и здесь мы останавливаемся на ночлег. Мне выпадает час отстоять в карауле, и после полуночи, зайдя в небольшую хатку, где ютилось двадцать человек, вместо сна, у масляной лампады под божницей, я принялся разбирать свой вещмешок. Выкинув все лишнее, одежду, ложку, кружку и средства гигиены. А потом достал тяжелый Маузер К-96, который достался мне от комиссаров, примерился к нему и принялся мастерить под своим полушубком петлю. Мимоходом посетовав на тяжесть и неудобность немецкого пистолета, из одежды откроил кусок крепкой ткани, и подшил ее вдоль подклада. Примерился, пистолет входит туго, при беге выпадать не должен и выхватить легко, а достать его просто, рванул ткань посильней и ствол в руке. На всякий случай, через пистолетную рукоятку протянул шнур, а затем и его к подкладу пришил. Может быть, я мнительный, но у нас таким образом есаул Никита Наливайко спасся. Он попал в плен к курдам, и те его не обыскали, а когда горцы расслабились, казак троих убил, захватил коня и умчался в горы.
Утром Чернецов построил личный состав отряда. Наши силы невелики: 108 бойцов, три сестры милосердия, две брички и восстановленное за ночь орудие. Атаковать Глубокую не можем - силы неравны. Поэтому полковник принимает решение отходить на Каменскую.
Спустя час, проходя мимо наших исходных позиций, с которых вчера начинали атаку, останавливаемся, и наше орудие дает несколько шрапнельных выстрелов по станции. Просто так, от досады за неудачный приступ.
Пока красные не опомнились и не открыли ответный огонь, сворачиваемся и продолжаем отступление. Нас не преследуют и, кажется, что вскоре мы будем в относительной безопасности. Однако верстах в четырех от Глубокой, перевалив очередной заледеневший косогор, мы сталкиваемся с перешедшими на сторону красных казаками изменника Голубова. У войскового старшины более пяти сотен конницы, шесть орудий и пулеметная команда. В чистом поле против такой силы нам ничего не светит, и шанс на спасение - мирные переговоры.
Вперед, держа над головой кусок белой запасной рубахи, идет хорунжий Сафонов, все же он из местных. Но в него начинают стрелять, и он возвращается. Ясно одно - голубовцы настроены серьезно и без боя нас не выпустят. Если так, то остается подороже продать свои жизни или прорваться.
Со стороны противника открывает огонь артиллерия и первый же залп накрывают бричку с сестрами милосердия. Второй залп противника достает наше несчастливое орудие. Юнкера скидывают его в глубокий придорожный овраг, и Чернецов приказывает им идти на прорыв. Миончинский все понимает и приказа не оспаривает. Его артиллеристы запрыгивают в седла, нахлестывают коней и дерзко проносятся мимо голубовцев. Не знаю почему, но в них почти не стреляют, наверняка, враги ошалели от подобной наглости.
Начинается отход на запад, к железной дороге, и если удача снова улыбнется нам, из Каменской выйдет эшелон, и нам помогут. Мы все еще надеемся на хороший исход этого неудачного дела, но надежды не оправдываются. Казаки Голубова люди тертые, и для себя уже определили нас как жертву. Поэтому они постоянно вьются вокруг, постреливают и оттесняют отрояд в сторону Глубокой. Единственный плюс, что вражеские орудия отстают от основных сил и нас не накрывает артиллерийский огонь.
Отряд упорно продвигается к железной дороге. Голубовцы наскочат, постреляют и отойдут. Мы отобьемся и снова двигаемся. Так продолжается около двух часов. Нас становится меньше, но мы все еще сражаемся. Пусть нет у нас орудий и пулеметов, но патронов к винтовкам хватало и уже не одного врага мы с седла ссадили. Кроме того, за всеми дневными событиями дело идет к вечеру и снова появляется небольшой шанс на спасение. Надо только до темноты продержаться, а там идти на прорыв мелкими группами и пробираться к своим.
Мы выходим к железной дороге, а здесь неприятный сюрприз. В четырехстах метрах от нас стоит красногвардейский эшелон с пехотой, и пробиться через него невозможно. Чернецов приказывает занять оборону на ближайшем бугре и, с трудом вскарабкавшись на этот, в общем-то, небольшой холмик, отряд принимает еще один бой. Казаки накатываются на нас всей массой, но лошади оскальзываются и на высотку взбираться не хотят. Остатки нашей офицерской полуроты, около двадцати человек, держат один склон, а Чернецов и каменские гимназисты с немногочисленными юнкерами бьются с противоположного. На нас сильного наступления нет, а вот на полковника с молодежью голубовцы наседали яростно.
Гимназисты дают дружный залп, казаки откатываются и слышен голос нашего командира:
- Поздравляю всех с производством в прапорщики!
- Ура! - нестройно, но от души, отвечает ему молодежь.
Еще одна атака, снова дружный залп, опять противник отступает и Чернецов объявляет:
- Поздравляю всех с производством в подпоручики!
- Ура!
Этот рев трех десятков молодых глоток даже стрельбу заглушил.
Видимо, такое поведение все же задело что-то в продажной душе вражеского командира. Стрельба прекратилась и к холмику, с белым платком в руке, подъехал всадник на красивой буланой кобылке.
- Голубов, тварь, - то ли прошептал, то ли прохрипел, стоящий рядом Сафонов.
Я всмотрелся в лицо войскового старшины, округлое и несколько обрюзгшее, аккуратно подстриженные усы и чисто выбритый подбородок. Человек как человек, по виду, справный казак. Но по какой-то причине он воюет за большевиков.
- Чернецов! - не боясь того, что его могут убить, Голубов подъехал вплотную. - Не губи молодежь! Сдавайся и я гарантирую, что никто не пострадает! Даю слово чести!
- А она у тебя есть?! - спросил наш командир.
- Не переживай, мое слово крепкое! Нам с вами драться, смысла нет! Однако нам не нравится, что вы по нашей земле с корниловцами идете, захватываете станции, а потом под их контроль передаете! Все будет нормально, договоримся с вашими начальниками и Калединым, а потом отпустим вас обратно в Новочеркасск! Все равно в феврале Войсковой Круг собирается и будет новый атаман Всевеликого Войска Донского!
- Не ты ли?!
- Посмотрим! - не стал скромничать Голубов. - А пока, сдавайте оружие! Все равно до ночи не дотянете, у нас пулеметные расчеты и орудия на подходе!
Чернецов оглядел собравшихся вокруг него мальчишек, которые еще толком не жили, и приказал сложить оружие. Спорить с полковником желающих не нашлось, винтовки посыпались наземь, и отряд спустился вниз. Голубов куда-то ускакал, а казаки, которым мы сдались, принялись нас избивать.
«Вот тебе и слово офицера, вот тебе и поверили», - подумал я, валяясь на земле и закрываясь руками от ударов по голове.
Впрочем, били нас недолго. Так, чтобы злость сбить. Последовала чья-то команда, и нас оставили в покое. Обыскивать не стали, выстроили в колонну по три, и направили к железнодорожному полотну, где большевистский эшелон стронулся с места и направился в сторону Каменской, от которой был слышен далекий паровозный гудок. Хотелось верить, что это партизаны 1-й сотни спешат к нам на выручку, но как ни прикидывай, они опоздали и спасти нас уже не смогут.
Стемнело, и в сопровождении полусотни спешенных казаков, мы двигались по направлению к Глубокой. Возле нашей колонны появляется Голубов, не один, а с телегой, на которой расположились люди с красными полосами на папахах. Из всех выделяется один, бородатый и мордастый здоровяк с большим чубом, выбивающимся из-под головного убора. Он спрыгивает наземь, вплотную подскакивает к Чернецову, который находился впереди, и с размаху бьет его кулаком по зубам.
- Сволочь белогвардейская! - выкрикивает он.
- Пошел ты, шкура продажная, - утирая с разбитых губ кровь, отвечает полковник.
- Все, конец тебе!
Толстомордый пытается выхватить из ножен шашку, но его останавливает голос Голубова:
- Подтелков, прекратить! Я давал слово, что обойдемся без смертей! На сегодня их уже достаточно!
- Ты мне не указ, - отвечает красный казак, но шашку больше не теребит.
Оглянувшись по сторонам, я замечаю, как бойцы нашего отряда напряглись. Расстегиваю полушубок и вовремя, так как Чернецов выхватывает из кармана свой пистолет, знаменитый австрийский «Штейер», образца 12-го года, направляет его на Подтелкова и нажимает на курок. Однако один из самых надежных пистолетов в мире дает осечку. После чего вражеский командир кидается на Чернецова, и они схватываются в рукопашной.
- Бей предателей! - выкрикивает кто-то из офицеров.
Одновременно с этим возгласом, я выхватил из-под полушубка свой «маузер» и открыл огонь по охранникам. Меня поддерживают еще три или четыре ствола, казаки теряются и на них бросаются партизаны.
Обойма заканчивается быстро, запасные все в рюкзаке, а его со мной нет. Пока суть, да дело, положение меняется. Два десятка охранников разбегаются по окрестностям, а мы при оружии и вроде как на свободе. Среди мертвых врагов с разбитой головой валяется Подтелков, он еще жив, но долго не протянет, поскольку пришедший на выручку полковнику Сафонов с ним не церемонился и прикладом трофейной винтовки разбил ему череп. Голубова не видать, этот гад умчался в ночь, только его и видали. Нверное, за подмогой ускакал.
- Делимся на мелкие группы и уходим на Каменскую! - громко говорит Чернецов, и я замечаю, что он покачивается, подхожу к нему ближе, и в этот миг он падает наземь.
Я не успеваю подхватить тело полковника, бросаюсь к нему, и слышу крик брата Мишки:
- Красные на подходе!
Действительно, явственно слышен далекий топот множества копыт.
Кто-то кричит:
- Чернецова убили!
Этому голосу вторит другой:
- Разбегаемся по оврагам и пробираемся в Каменскую!
Пока вокруг такая суета, уже в темноте, боясь зажечь спичку, я ощупал полковника и обнаружил, что у него рассечен полушубок и сильно порезан левый бок. Судя по всему, Подтелков все же добрался до своей шашки. От рубахи командира отрываю чистый кусок и накладываю его на рассеченный бок Чернецова. На полноценную перевязку времени нет, но хоть так я попытался приостановить потерю крови.
- Костя! - окликает меня появившийся рядом Демушкин.
Оборачиваюсь и вижу, что в поводу у терца две лошади.
- Что?! - спрашиваю его.
- Грузи командира и беги!
- Где лошадей добыл?!
- Рядом! Позади два всадника были, и обоих Мишка наповал свалил!
- За братом моим присмотришь?!
- Да! Не сомневайся!
Вдвоем мы посадили Чернецова на лошадь и привязали его руки к уздечке. Я сажусь на вторую лошадь. Свободные поводья в руках и, сильно забирая вправо, я помчался в сторону Глубокой. Трюк простой. В том направлении меня искать не должны, но по какой-то причине эта небольшая хитрость не сработала. Через десять минут враги все же настигают нас.
- Что, попался!? - вокруг меня человек пять казаков. - Сейчас мы тебя за наших братцев, на куски резать будем!
Я приготовился к смерти, оружия нет, а кони под нами с командиром слабенькие. Слышу характерный шорох вынимаемой из ножен шашки, как-то спокойно думаю о прожитых годах, и ни о чем не жалею. Но, видимо, кто-то там наверху, вспомнил про счастливчика Чернецова и замолвил за него словечко. Фортуна вновь повернулась к нам лицом и от Глубокой появились всадники.
Это был отряд Грекова.

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #16 : 17 Июль 2016, 09:48:37 »
Дон. Февраль 1918 года.

Положение дел в Екатеринославе, куда по служебной надобности ездил революционный матрос и молодой сотрудник ВЧК Василий Котов, для большевиков было неплохим. Просто местные коммунисты и поддерживающие их эсеры, после состоявшегося в этом губернском городе съезда, не получили того, на что рассчитывали, то есть, полной власти. Поэтому в итоге они растерялись и начали просить помощь из Петрограда.
Однако ничего особенного в Екатеринославе не происходило. Безумный водоворот революции кружил и бросал людей, словно щепки на штормовых волнах. И осмотревшись в городе, Котов составил на имя Феликса Эдмундовича Дзержинского докладную записку, в которой описал все, что он видел, без прикрас и нагнетания тревоги.
В Екатеринославе, как и в большинстве городов канувшей в бездну императорской России, правили сразу несколько групп самого разного политического толка, которые держали за собой определенные районы города. Первая такая группа, сторонники Керенского и Временного правительства, в основном чиновники, которые все еще сидели в присутственных местах. Вторая, некий Секретариат, поддерживающий Центральную Раду и самостийное украинское правительство. Третья, непосредственно большевики и примкнувшие к ним социалисты, во главе с товарищами Гринбаумом, Квирингом, Гопнером и Эпштейном, отстаивающие интересы Совета Народных Комиссаров, и опиравшиеся на находящихся в городе солдат бывших гвардейских полков: Преображенского, Павловского и Семеновского. Четвертая, это едущие по железной дороге демобилизованные солдаты и дезертиры. Причем каждый военизированный эшелон, считай, что своя республика с собственными взглядами на все происходящее вокруг. Ну и пятая группа, анархисты, постоянно примыкающие к самым разным течениям и движениям, но в большинстве, ориентирующиеся на некоего Нестора Махно из Гуляй-Поля.
Такие вот дела. Все шло своим чередом, и Котов, выполнив первое свое задание, отправился обратно на Дон, туда, где его ждала Наталья Каманина, и находились братушки-черноморцы. Добрался он быстро и уже четвертого февраля, вместе с 3-м Курляндским Латышским стрелковым полком товарища Калниньша и Латышским конным отрядом товарища Яниса Кршьяна, оказался на недавно освобожденной от белых станции Зверево. Здесь он увидел бронепоезд с матросами из 1-го Черноморского революционного отряда, и незамедлительно отправился к нему.
Василия узнали, среди черноморцев он личностью был известной. Однако, по какой-то причине, хмурые братишки только здоровались с ним, ничего о делах отряда не рассказывали, отводили в сторону глаза и направляли его к Алексею Мокроусову. Котов этому факту значения не придал. Он торопился к любимой, поэтому списал все происходящее на то, что моряки устали от боев. И предвкушая встречу с подругой и товарищами, он радостно ввалился в штабной вагон.
- Здорово, братишки! - оглядывая накуренный салон и, сразу же отмечая, что Натальи здесь нет, воскликнул чекист.
- Василий? - поднял на него взгляд, расположившийся за столом у окна насупившийся, словно сыч, Мокроусов. - Здравствуй. Проходи. Садись.
Котов скинул у входа вещмешок и по-приятельски кивнул знакомым морякам, с которыми сошелся во время боев под Томаровкой. После чего он присел напротив командира, поправил кобуру с «кольтом», скинул бескозырку, которую для форсу носил даже зимой, улыбнулся и, вопросительно приподняв подбородок, спросил Мокроусова:
- Чего такой хмурый, Алексей? Случилось чего?
Мокроусов согласно мотнул чернявой головой, в которой была видна седина, и ответил:
- Случилось, Василий, - он помедлил, втянул голову в плечи и сказал: - Беляки твою Наталью убили.
Молодой чекист резко дернул головой. Улыбка все еще была на его губах и, понизив голос до полушепота, он произнес:
- Ты так не шути, командир, не надо. Это жестокая шутка и она мне не нравится.
- Это не шутка. Наталья Каманина, представитель ВЧК при 1-ом Черноморском революционном отряде погибла.
Голос Мокроусова был сух и официален. Тем самым он словно отделял себя от беды Котова и сообщал ему о смерти любимой девушки не как добрый знакомый и боевой товарищ, а как командир. Василий это понял сразу, и хотя сердце его разрывалось от тоски и осознания того, что он потерял кусочек самого себя, моряк смог сдержаться, не заплакал и не сорвался в крик, а только скрипнул зубами и крепко стиснул кулаки. После чего минуту он молчал, а затем собрался с духом и задал Мокроусову следующий вопрос:
- Когда она погибла?
- Три дня назад. На этой самой станции, - командир кивнул в сторону узкого окошка, за которым виднелось полуразрушенное здание местного вокзала.
- Кто это сделал, и как она погибла?
- Здесь местные контрики засели из отряда Чернецова. Был здесь такой казачок неугомонный, которого недавно под Каменской убили. Бойцы в его отряде так, с бору по сосенки, студентики недоучившиеся, офицерики и прочая старорежимная мразь. Но дерутся хорошо. Они на станции закрепились, а сколько их мы не знали. Основные силы отряда отстали, а одним авангардом беляков атаковать я не решался. И тогда Наталья предложила в разведку сходить, а с нею двое наших вызвались. Я разрешил, и вечером, одевшись как местные, они вошли на станцию. Беляков сосчитали и назад возвращались. Но каким-то образом их разглядели. А может быть кто-то из станционных выдал.
Матрос замялся, и Василий его поторопил:
- И что дальше?
- Схватили наших разведчиков. И может быть, отпустили бы. Но Наталья стала стрелять и одного чернецовца наповал свалила. В общем, ты ее знаешь, она баба резкая... Была... А потом всех наших к стенке прислонили.
Котов почувствовал - Мокроусов что-то недоговаривает и, вперив в него свой помутневший от горя взгляд, произнес:
- Что еще? Говори Алексей, я выдержу.
- Ладно, - Мокроусов прихлопнул раскрытой ладонью по столу, - не я скажу, от других узнаешь. Перед расстрелом Наталью насиловали. Жестоко. Не меньше десяти человек. Так говорят местные жители, да и потом, когда ее тело нашли, все доказательства были видны.
- А-а-гх! - снова заскрипев зубами, простонал Котов. - Ненавижу тварей! Не-на-ви-жу! Сволочи! Да как же это так?! За что?! Почему?!
Василий опустил голову, а командир севастопольцев встал, обошел стол, положил ему на плечо правую ладонь и сказал:
- Мы ее и братков наших на местном кладбище схоронили, а потом всем отрядом поклялись, что отомстим за нее. Ты, Василий, сходи на могилки, посиди, попрощайся с Наталье, и назад возвращайся. Через три часа выступаем на Ростов, так что не опаздывай.
- Хорошо.
Котов встал, покинул штабной вагон, вышел из бронепоезда и вместе с парой матросов, которые раньше были при Каманиной добровольными помощниками ВЧК в отряде, отправился на кладбище. Там он два часа сидел на могиле своей любимой, вспоминал ее и молча пил с матросами ледяную водку. Алкоголь не брал его, и он глотал сорокаградусную жидкость, словно обычную воду. Забытье не приходило и в голове старшего рулевого с эсминца «Гаджибей», а ныне члена Всероссийской Чрезвычайной Комиссии, все было четко и ясно. И хотя пока он не мог смириться с тем, что Наташи Каманиной больше нет, почему-то, Василий знал, что за ее гибель и глумление белогвардейских сволочей над его любовью, ответят сотни людей. И ему казалось, что в этот момент любимая всегда незримо будет с ним рядом. Что это было, моряк не знал. Бред? Возможно. Но тогда он себе вопросы не задавал, поскольку находился не в себе.
- Василий, - прерывая размышления и воспоминания чекиста, сказал один из матросов, который услышал, как на станции прогудел паровозный гудок, собирающий матросов к вокзалу, - пора, пойдем.
- Да, пора, - отворачиваясь от застывшего на морозе небольшого земляного холмика без креста, согласился с ним Котов.
Несмотря на две выпитых без всякой закуски бутылки водки, с виду, по-прежнему трезвый, он направился к станции. Ноги несли его легко, и он ступал по скользкой оледеневшей дорожке твердо. Однако подобный эффект, видимо, вызванный стрессом, продолжался лишь до той поры, пока он не вернулся в бронепоезд. Здесь в тепле его моментально разморило. И упав на место, где раньше спала Наталья, он уловил исходящий от подушки знакомый запах волос, уткнулся в нее лицом и, под перестук железных колес, провалился в сонное забытье.
Чекиста никто не тревожил, и он проснулся сам. Бронепоезд стоял, вокруг было тихо и сумрачно. Матросы спали, а значит, сейчас ночь, и только где-то за броней был слышен какой-то шум. Котов встал, проверил, на месте ли его оружие и мандат. Вспомнил минувший день и встряхнул головой, постарался прогнать дурные мысли и подальше спрятать душевную боль. После чего, осторожно ступая между спящими, он прошел по проходу и выбрался на свежий воздух.
Он был прав, стояла глубокая ночь. Бронированный монстр моряков и несколько эшелонов с красногвардейцами находились на какой-то маленькой станции. Вдоль бронепоезда ходили вооруженные винтовками матросы в шинелях, и Котов окликнул одного из них, лицо которого показалось ему знакомым:
- Братишка, где мы?
- Каменоломни какие-то.
Что за Каменоломни и далеко ли они от Ростова, к которому рвалась «Социалистическая армия» товарища Сиверса, в составе которой был 1-й Черноморский революционный отряд, Котов спрашивать не стал. Он оглядел пустынный и слабоосвещенный полустанок, недалекую темную водокачку, на которой возились два человека и, достав папиросы, закурил. Матрос, с которым он разговаривал, взял у него одну, бросил взгляд ему за спину и отошел в сторону. Котов оглянулся и увидел Мокроусова, который спрыгнул из бронированного вагона на землю и спросил чекиста:
- Как ты, Василий?
- Ничего. Терпимо.
- Это хорошо, что ты в норме. Работы предстоит много, и про тебя уже спрашивали.
- Кто?
- Чекисты из штаба Сиверса. Завтра у них сбор. Будет постановка задачи по уничтожению контры в Ростове, когда мы в него войдем. Так что с утра пересядешь в бронепоезд командарма. Он позади нас идет, и через пару часов прибудет.
- Ясно.
Котов повернулся к бронепоезду, но неожиданно его внимание привлекло движение на водокачке. Люди, которые там возились, вели себе необычно. На верхушку они вытаскивали что-то тяжелое, и устанавливали свой груз на площадке. Присмотревшись повнимательней, Василий увидел, что это пулемет на треножнике, и его направляют прямо на теплушки с красногвардейцами и морской пехотой, которые стояли на соседних железнодорожных путях. Это было странно и, несмотря на то, что в голове у матроса была только погибшая любимая, а душа разрывалась на части от печали и тоски, он сообразил – дело не чисто. И спустя мгновение его подозрения были подтверждены тенями, которые скользили над рельсами как раз на границе тусклого света и ночной тьмы.
- Алексей, - расстегивая клапан кобуры с «кольтом», обратился чекист к Мокроусову, - пулеметчиков на водокачку ты посадил?
- Нет, - ответил командир моряков.
- Значит, к нам гости. Беляки.
- Где?!
Только Мокроусов это сказал, как над станцией разнесся характерный звук пулеметных очередей, и водокачка осветилась огоньками выстрелов. Вражеские пулеметчики, понимая, что бронепоезд им не повредить, занялись живой силой большевистских войск. Губительный свинец, посылаемый ими в красногвардейцев, прошелся по деревянным утепленным вагонам, которые были набиты спящими людьми: матросами, рабочими, солдатами, латышами, интернационалистами и прочими революционерами. И тут же одинокий пулемет поддержали сухие щелчки винтовочных выстрелов, а затем последовали взрывы ручных гранат. Военный моряк, который брал у Котова папироску, вскинув руки, упал на холодные рельсы. А чекист и Мокроусов, не дожидаясь, когда невидимый стрелок возьмет их на мушку, шмыгнули внутрь бронепоезда.
Вражеский пулемет строчил без остановки. Одну ленту высадил и тут же, практически без перерыва, пошла вторая. Необходимо действовать, отбить беляков, и моряки не зевали. Командир черноморцев начал отдавать приказы, а Котов рванулся к ближайшей пулеметной башне. Расчет уже был на месте, моряки ждали четких указаний, и Василий, приникнув к смотровой щели, осмотрелся и взял командование на себя:
- Цель водокачка! Сбить вражеский пулемет!
Башня наполнилась грохотом. Огненные плети тяжелого пулемета из бронепоезда потянулись к вышке с большой бочкой наверху. Горячие гильзы потоком посыпались в специальный мешок, а небольшое пространство металлического укрытия наполнилось едким пороховым дымом. Очередь! Еще одна! И третья все же достала проклятых старорежимников. Пулемет белогвардейцев заткнулся, и с вышки наземь полетели два тела. Одновременно с этим началось отступление вражеской пехоты, которая обстреляла эшелоны, закидала пару теплушек гранатами, подожгла несколько строений и исчезла в оврагах за Каменоломнями.
Проводив беляков несколькими очередями, башенный пулемет бронепоезда замолчал. Зато бахнуло носовое орудие и где-то в полях вспыхнуло, а затем практически сразу погасло световое облачко одиночного взрыва.
По внутренней связи бронепоезда пошли команды Мокроусова прекратить стрельбу. Но это не касалось пехоты, которая высыпала из эшелонов, рассредоточилась вдоль железнодорожного полотна, почем зря жгла патроны и вела интенсивный огонь в темноту. Впрочем, в том, что противник сделал свое черное дело и отступил, красные командиры разобрались быстро. Огонь прекратился. За станцию выдвинулись боевые дозоры, и Котов опять оказался на перроне. Рядом с ним возникли бывшие с ним на кладбище в Зверево товарищи, и с пистолетом в руке он побежал к водокачке. Ему был нужен хотя бы один живой враг, который мог рассказать, кто осмелился напасть на матросов и действовал так нагло.
Котову повезло. Под водокачкой лежали два человека, расчет вражеского пулемета. Один был искромсан пулями и уже не дышал, а вот другой пока еще жил. Подволакивая ногу и прижимая к груди пробитый бок, он пытался уползти в темноту, но сделать этого не сумел. Матросы налетели на него и отобрали у оглушенного падением с водокачки беляка пистолет. После чего, по команде Котова, они подхватили его под руки и поволокли на станцию. И здесь без всяких переходов, в небольшом грязном станционном зале, в который сквозь выбитые окна проникали отблески огня от горящего угольного склада, он начал допрос.
На золотопогонника, щуплого и похожего на птенчика юношу в рваной шинели с погонами прапорщика, обрушился град ударов. Опытные матросы били его по искалеченной ноге и подраненному боку. Все делалось быстро, и чекист, не давая пленнику опомниться, задавал ему вопросы, на которые тот не мог не ответить:
- Кто ты?! Имя?! Фамилия?! Звание?! Отряд?!
Младший офицер выл от боли, мало что соображал и отвечал сквозь стоны:
- Прапорщик Иван Завьялов... Офицерская полурота Чернецовского отряда...
- Сколько вас было!? - услышав про чернецовцев, радостно оскалившись, прокричал Котов.
- Много...
Новые удары, не настолько сильные чтобы человек провалился в спасительное забытье, но достаточные, для того чтобы разговорить его, посыпались на партизана, и Завьялов промычал:
- Двадцать пять человек... Арьергард отряда...
- Кто командовал!?
- Есаул Лазарев.
- Четыре дня назад ты был в Зверево!?
- Да.
- Разведчиков наших расстреливал!?
Завьялов замолчал, поднял на Котова глаза и, конечно же, заметил, с какой лютой ненавистью смотрит на него матрос. Затем он моргнул и, видимо, решив одним махом избавиться от мучений, которые его ожидали, чтобы спровоцировать чекиста на необдуманные действия, в запале, выдохнул:
- Было такое. Расстреливал. И не только. Шлюху вашу первый под себя подмял. Понял!? А она ничего, хороша была. Сначала сопротивлялась, тварь. А потом даже стонала от удовольствия...
От таких злых слов в глазах Василия потемнело. «Кольт» сам собой оказался в его руке. Черное дуло уставилось в лоб прапорщика и выплеснуло из себя огонь. Завьялов, во лбу которого появилась дырка, дернулся всем телом и замер, а матрос продолжал стрелять в него до тех пор, пока в барабане не закончились патроны.
Братишки Василию ничего не сказали. Они просто отошли в сторону от тела в прострелянной шинели, которая пропитывалась кровью, а затем вышли из помещения. Чекист последовал за ними и, прохаживаясь по перрону, узнал, что потери среди красногвардейцев и матросов весьма велики. Погибло сорок бойцов революции и столько же ранено, а помимо этого партизаны сожгли все запасы угля, которые были в Каменоломнях. Что же касается чернецовцев, они потеряли всего двух офицеров. И пока партизаны, эти белогвардейские недобитки, драпали к Дону, матросы тушили пожары. Они заливали огонь водой и не в первый уже раз клялись поквитаться с ненавистными чернецовцами, которые уходя, уже в балках за станцией, громко и на показ, чтобы их услышали, распевали «Журавля».
«Сволочи! - понемногу успокаиваясь, думал в этот момент Василий Котов. - Твари золотопогонные! Ну, ничего, скоро мы придем в Ростов, и там вы за все ответите. А потом мы и Новочеркасск возьмем. Только дайте срок, и будет вам всем амба. И вам, и женам вашим, и детям. Всем амба!»

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #17 : 17 Июль 2016, 09:49:05 »
Новочеркасск. Февраль 1918 года.

Ясным и морозным утром 12-го февраля во двор Новочеркасского юнкерского училища на усталых лошадях въехали два грязных бородатых человека в потертых кавалерийских шинелях. Первым был знаменитый партизанский командир полковник Василий Чернецов, а вторым я, подъесаул Константин Черноморец. После разгрома нашего отряда у станции Глубокой прошло три недели и вот мы снова в столице Всевеликого Войска Донского, куда добирались окольными путями.
Впрочем, расскажу обо всем по порядку...
Той злосчастной ночью Греков спас нас и иначе, как чудом, его появление не назовешь. Хотя, может быть, это была некая закономерность. В отряде Белого Дьявола люди обучены слабо, все же вчерашние семинаристы, и еще на подходе к Глубокой он столкнулся с одним из конных красногвардейских отрядов. Вражеские конники смогли его обойти, и отрезали партизанам пути к отступлению. Как итог, отряд кубанца без боя отошел на север, к горе Почтарка, и вчерашние пехотинцы, только несколько дней как взгромоздившиеся на лошадей, догнать его не смогли.
Оторвавшись от преследователей и переночевав в Сибилевском хуторе, отряд Грекова перешел на левый берег реки Глубокая и, не зная, как прошел бой за станцию, решил вернуться к тому месту, откуда должен наступать отряд Чернецова. После полудня он был на северо-восточных высотах, обнаружил свежие стреляные гильзы от орудия и наши следы. Задерживаться возле станции грековцы не стали и пошли вслед за нами, но вскоре услышали шум нашего с голубовцами сражения и заметили вражеские разъезды. Поэтому партизаны затаились в одном из оврагов, которых вокруг предостаточно, и стали ждать наступления темноты. А как только сумерки окутали степь, они пошли на прорыв к Каменской, и напоролись на меня с Чернецовым и окруживших нас голубовских предателей.
Наших преследователей порубали вмиг, но двое все же ушли. Ночь. Степь. Овраги. Спускается легкий мороз. Незнакомая местность и на пути к Каменской полтысячи враждебно настроенных казаков. Где-то впереди отдаленные крики, звучат одиночные выстрелы и мелькают огни, а на железнодорожном полотне справа пыхтит паровоз. Думать особо некогда и Греков повернул своих партизан на восток.
Обходя овраги, мы мчались до четырех часов утра, и оказались неподалеку от станицы Калитвенской, родного поселения полковника Чернецова. К людям не выходим, и останавливаемся на привал километрах в двух от станицы, у тихой речной заводи Северского Донца. Полковника снимают с лошади и кладут на попону. Молоденький фельдшер из отряда Грекова сноровисто разводит костер, ставит рядом котелок с водой и достает иглы для зашивания ран. Пока он готовится к операции, я занят тем, что разминаю затекшие кисти рук нашего командира, и спустя какое-то время он приходит в себя.
- Где отряд? - еле слышно шепчет Чернецов.
- Ушел к Каменской.
- Кто еще с нами?
- Из нашего отряда никого.
- А люди вокруг?
- Греков со своими.
На мгновение полковник замолкает, судорожно сглатывает, и я подношу к его губам предусмотрительно протянутую фельдшером флягу с уже подогретой водой. Полковник делает пару глотков и задает еще один вопрос:
- Где мы?
- В двух километрах от Калитвенской.
- Слева или справа?
- Справа.
- Отлежаться надо... там, на окраине станицы... дом стоит... крыша черепичная... дядька мой живет... он не сдаст и укроет.
Чернецов снова теряет сознание, а я сам себе говорю:
- Понял, командир.
Вскоре фельдшер начинает свою работу, отдирает запекшуюся тряпку, которую я наложил полковнику на рассеченный бок, промывает рану и начинает латать дыру в теле Чернецова. Дело свое он знал хорошо и уже через пятнадцать минут операция в полевых условиях окончена. Так и не пришедшего в себя полковника грузят на закрепленную меж двух коней попону, и я объясняю Грекову, что еще одного перехода командир не выдержит и его необходимо спрятать у людей.
Рассвет уже недалек, время поджимает, и десяток всадников широким наметом вдоль речного берега двинулись к Калитвенской. Дом с черепичной крышей нашли не сразу, солнышко только показывается из-за горизонта и еще не развиднелось. Однако один из партизан все же разглядел жилище Чернецовского родственника и, зайдя с огорода, под лай двух здоровых дворовых псов, которые сидели на цепи, я стучусь в небольшое окошко.
Первое что слышу, звук передергиваемого затвора. Сам хватаюсь за пистолет, потертый «наган», обменянный у грековцев на «маузер», и слышу скрипучий голос:
- Кого там черти принесли?
- Я от Василя.
- Какого Василя?
- Чернецова.
- Ох, ты...
В доме что-то с грохотом падает на пол, открывается входная дверь и на пороге появляется встревоженный пожилой человек в одном нижнем белье, накинутом на плечи полушубке и с коротким кавалерийским карабином в руках.
- Что случилось? – спросил хозяин.
- Ранен Василий, сейчас без сознания, но говорил, что у вас можно пересидеть.
- Он далеко?
- Нет, за огородом.
- Что с огорода зашел, то правильно. Тяни его во флигель, - двоюродный дядька Чернецова, которого, как я позже узнал, звали Ефим, указал на небольшую постройку во дворе.
Сказано, сделано, с помощью партизан я затянул полковника во флигелек, где уже топилась печка, распрощался с Грековым, помог Ефиму замести следы подков у плетня, и так началась наша подпольная жизнь. Ночь во флигеле, день в подвале, и так две недели подряд. Как нас никто не обнаружил, до сих пор удивляюсь, а с другой стороны, если в Калитвенской все, как и у нас в Терновской, своих, а Чернецов был именно из таких, не сдадут, и здесь не важно, за кого ты воюешь. По крайней мере, в начале Гражданской войны, дела обстояли именно так.
Полковник шел на поправку быстро. Все же здоровья в нем было много. На вторые сутки он уже более-менее оклемался и перестал терять сознание. На пятые сидел и самостоятельно ел. А на десятые, когда пришло известие о самоубийстве атамана Каледина, решившего, что своей смертью он сможет отвести от родной земли беду, ходил и рвался в бой. Вот только он все еще был слаб, и мне пришлось серьезно переговорить с ним, благо, времени свободного предостаточно, и объяснить, что спешка сейчас не нужна, а необходимо привести себя в нормальное состояние и только потом в драку кидаться. Чернецов моим словам внял, тем более что меня поддержал Ефим. Поэтому согласился выделить на свое лечение еще неделю.
Однако 6-го февраля в станицу приехали агитаторы, казаки 17-го Донского полка, которые толкали на станичной площади речи и раздавали жителям прокламации, и все изменилось. Одна из этих бумаг, датированная 25-м января, через Чернецовского дядьку, попала и к нам. Полковник прочитал ее, посмурнел, завелся и засобирался в дорогу, а мне оставалось только принять его решение и последовать за ним. Текст прокламации, дабы были понятны настроения и резоны большевистски настроенных голубовцев, привожу ниже:

«Долой гражданскую войну с берегов Дона».
(Обращение полкового комитета 32-го Донского казачьего полка).
Граждане казаки Усть-Медведицкого, Хоперского и Донецких округов!!!
1. Пробил час, когда мы должны исправить страшную ошибку, содеянную нашими делегатами на Войсковом Кругу!
Эта ошибка стоила многих тысяч человеческих жизней. И если мы теперь же не встанем на путь ее немедленного исправления, то прольются потоки человеческой крови и десятки тысяч человеческих тел покроют наши родные степи! И вместо благословения земля наша пошлет нам проклятие!
За кого?! За что?!
Всмотритесь вокруг: война на внешнем фронте умирает, а сыны ваши и внуки стоят мобилизованными, вместо того чтобы налаживать плуги и бороны ввиду приближающейся весны. Хозяйства рушатся, и страшный призрак голода грядет в наши хаты. Бумажных денег у нас много, но какая им ценность?! На что они нужны?!
Жизнь в стране замерла окончательно из-за гражданской братоубийственной войны, цель которой от вас скрыта и не для всех понятна.
Так вот, всему этому нужно положить конец, теперь же, в феврале месяце, чтобы с наступлением весны на Дону настал мир и тишина и вольный пахарь - гражданин, забросив далеко оружие истребления человека человеком, обратился бы к делу, которое благословил Бог.
Горячие лучи весеннего солнца, и веселая звонкая песнь жаворонка - этого вечного спутника пахаря - смягчат душу его, на которой так много невольных грехов братоубийства, совершенных в эту проклятую войну в угоду помещикам, капиталистам, генералам, дворянам и учителям, проповедникам «мира и любви» - попам. Да не обидятся они на нас за это: бревно это давно у них в глазу!
2. Отцы и деды, потомки когда-то свободолюбивого и вольного Дона! Ваши сыны и внуки 3-го, 15, 17, 20, 32, 34, 37, 49 и 51-го Донских казачьих полков, сыны и внуки 3-го батальона и других частей вернулись с полей брани в родные хаты, но что они нашли?!
Не мир и тишину, а брань, горшую, чем пережили на фронте.
Все они в один голос кричат: «Долой генерала Каледина, его помощника Богаевского, членов Войскового правительства Агеева, Елатонцева, Полякова, Игумнова и других!! Долой контрреволюционное Войсковое правительство!»
Отцы и деды!.. Разве вам этих тысяч голосов ваших сыновей и внуков мало?!
Тогда позвольте спросить вас - с кем вы собираетесь жить и доживать свой век? С теми, кто по крови вам родной, или с генералом Калединым, его товарищем Богаевским, которым вы нужны, как глухому - обедня?
3. Чтобы понятен был вам голос ваших детей, нам придется начать с того, что дети ваши давным-давно знают, а потому и кричат.
Вы слыхали о социалистах? Нет?!
Так мы вам расскажем простым языком.
Социалистами называются последователи социализма.
А что такое социализм - спросите вы?
Слушайте! Социализм - это политико-экономическое учение, которое направлено против современного капиталистического строя и проповедует, чтобы средства и орудия производства находились в общем пользовании рабочего класса, а не в руках лишь немногих капиталистов, благодаря чему было бы достигнуто более равномерное распределение продуктов труда между населением. В общих чертах учение социализма заключается в следующем: социализм находит несправедливым, что одни люди обладают богатством, другие же ничего не имеют и должны тяжелым трудом добывать себе средства к жизни. Не подумайте, что пять пар быков - богатство! Это богатство трудовое и не о нем тут речь. Социализм не допускает совершенно частного владения землей и капиталом. Но предоставляет каждому свободное владение и распоряжение жилищем, продуктами и т.п. Социализм считает, что только благодаря частной собственности появляются люди, обладающие большими капиталами. Поэтому, чтобы устранить это явление, социализм и требует отмены частной собственности. Вообще социализм стремится к добру, совершенству, прогрессу, равенству; он ищет преобладания правосудия, разума, свободы.
Принимая слово - социализм в значении улучшения современного общества, называют социалистами всех, кто думает о счастье человечества.
Граждане казаки! Мы все - социалисты, но лишь не понимаем этого, не хотим, по упорству, понять. Разве Христос, учение которого мы исповедуем, не думал о счастье человечества? Не за это ли счастье он умер на Кресте?
Итак, мы думаем, что слова социализм и социалист вам теперь понятны!
Социалисты, как и верующие во Христа, разделяются на много толков или партий.
Есть - трудовая народно-социалистическая партия.
Есть - партия социалистов-революционеров, делящаяся в свою очередь на правых и левых.
Есть - партия социал-демократическая, делящаяся на две основных ветви: меньшевиков и большевиков.
Что же это такое, спросите вы? Одному Богу молятся, а разделились.
Совершенно верно - молятся одному Богу, но веруют по разному.
Помните одно: конечною целью всех этих партий является переустройство общества на таких началах, каких требует социализм.
Вот к этой-то конечной цели партии идут различными дорогами.
Например. Партия народных социалистов говорит, что и землю, и волю, и права народу окончательно мы дадим через 50 лет.
Партия правых социалистов-революционеров говорит: а мы все это дадим народу через 35 лет.
Партия левых социалистов-революционеров говорит: а мы дадим все это народу через 20 лет.
Партия социал-демократов-меньшевиков говорит: а мы дадим народу все это через 10 лет.
А партия социал-демократов-большевиков говорит: убирайтесь все вы со своими посулами ко всем чертям. И земля, и воля, и права, и власть народу - ныне же, но не завтра и не через 10, 20, 35 и 50 лет!
Все - трудовому народу, и все теперь же!
Ой!! До чего мы незаметно для себя договорились?! До большевиков... И поползли мурашки по телу, от пяток до головы, но не у нас, а у помещиков и капиталистов и их защитников - генерала Каледина, Богаевского, Агеева и всего Войскового правительства.
Ведь большевики все у них отнимают и отдают народу, а им говорят - довольно праздно жить, веселиться, да по заграницам жир развозить, а пожалуйте-ка трудиться и в поте лица хлебец добывать.
Итак, еще раз: большевики требуют немедленной передачи земли, воли, прав и власти трудовому народу. Они не признают постепенного проведения в жизнь своих требований, сообразно с условиями данного момента. Они не признают также никакого единения с остальными партиями, особенно с буржуазными. Они во всех своих действиях крайне прямолинейны и не признают даже самых незначительных изменений в своих программах.
4. Граждане казаки! Как же мы теперь должны посмотреть на создавшееся положение на Дону.
Просто и с открытыми глазами.
Все генералы, лишившиеся власти. Помещики, у которых социализм отбирает землю. Капиталисты, у которых социализм отнимает капиталы. Фабриканты, у которых социализм отнимает фабрики и заводы и передает рабочему классу. Все буржуи, которых социализм лишает праздной и веселой жизни. Все они сбежались к генералу Каледину, его товарищу Богаевскому и к нашему Войсковому правительству.
Этот генерал-кадет, а может быть, и монархист, изменил интересам трудового народа и стал на сторону капиталистов и помещиков и хочет нашими казацкими головушками спасти положение помещичье-буржуазного класса. Вот где кроется причина гражданской войны!
Довольно обмана! Довольно насмешек над нами - казаками!
Почва под ногами генерала Каледина, его товарища Богаевского и всего Войскового правительства зашаталась. Им не удалось обмануть фронтовиков!
Уже в станицах Усть-Медведицкой, Каменской, Урюпинской и селе Михайловка образовались военно-революционные комитеты, не признающие власти генерала Каледина и Войскового правительства и требующие их полной отставки.
Не за горами выборы новых делегатов на Большой Войсковой Круг.
Граждане станичники! Не обманитесь на этот раз и пошлите строить жизнь на Дону истинных борцов за интересы трудового народа, а не тех, что ездили в Новочеркасск слушать «верховного жреца» - «соловья» Богаевского, «полубога» - Каледина да хитреца Агеева. За новую ошибку мы уже не расплатимся и того векселя, что подписал генерал Каледин кровью тысяч рабочих, с нас довольно!
Долой гражданскую войну с берегов Дона вместе с ее вдохновителями - генералом Калединым, его товарищем Богаевским и златоустом Агеевым!!!
Полковой комитет 32-го Донского казачьего полка.
 
Такие вот резоны выдвигали переметнувшиеся к большевикам казаки. Как все просто, выгнать с Дона Корнилова и добровольцев, скинуть Каледина с его правительством, собрать свой Войсковой Круг, да и жить счастливо, землю пахать и хлебушек растить. Наивный народ, и тогда, после прочтения этой прокламации, меня занимало несколько вопросов. Что с этими казаками будет, если большевики все же победят? Как скоро они поймут, что их обманули? Что они будут делать? Подчинятся комиссарам, которые придут у них землю и нажитое добро отбирать или, как мы, попробуют сопротивляться? Пока на это ответа нет, но думаю, что время, все само по своим местам расставит.
Станицу Калитвенскую мы с Чернецовым покинули только ранним утром 8-го февраля. Необходимо было подготовиться к дороге, добыть коней и хоть какой-то документ справить. Лошади, которых нам выделил Ефим, шли бодро, и уже 11-го числа, останавливаясь на постой в малолюдных хуторах и, обходя стороной идущие между добровольцами и Красной Гвардией бои, мы были в пяти верстах от Персиановки. Здесь столкнулись с конным разъездом красной конницы, но в бой вступать не стали. Все же две наши винтовки и пистолеты, против семи врагов, которые могут вызвать подмогу, не играли. Поэтому мы отвернули в сторону, и в Новочеркасск добрались только сегодня утром...
На выезде из города, нам навстречу торопливо скакала группа справных казаков, и Чернецов окликнул одного из них:
- Сиволобов, постой!
Передовой всадник на мощном вороном жеребце, плотный и широкоплечий бородач, остановился. Затем он повернулся к нам, вгляделся в лицо полковника и, недоуменно, даже, как-то растерянно, выдохнул:
- Чернецов...
- Что, не узнал? - усмехнулся Чернецов.
- Да, мудрено тебя узнать. Бородатый, худой, лицо серое и кособочишься.
- Ранение...
- А говорили, что ты в плен попал и погиб. А потом про то, что ты жив, и снова про смерть. В общем, не обессудь, господин полковник, но мы тебя уже похоронили.
- Значит, долго жить буду.
- Дай-то тебе Бог. Нам тебя сильно не хватало. А после смерти Алексея Максимовича здесь совсем плохо. Добровольцы уходят, и сейчас их арьергард через Аксайскую переправу на левый берег идет. Многие из наших казаков за ними следуют. А атаман Назаров ничего сделать не может. Не хватает ему силы, чтобы правительство и войска в кулаке удержать. Никто на себя ответственность брать не желает, и наши бравые офицеры бегут на Кубань, надеются, что там их пригреют и помощь окажут. Сейчас, видишь, - Сиволобов кивнул на свое сопровождение, - к голубовцам на переговоры еду. Уж лучше пусть они в город войдут, чем красногвардейцы. А то многие уйти не успели и раненых по госпиталям сотни.
- Вот оно, значит, как, - нахмурился полковник и спросил: - А мой отряд где?
- С добровольцами ушел. Но несколько человек еще в юнкерском училище, помогают артиллеристам орудия увозить.
- Где сейчас Назаров и правительство?
- Министры почти все разбежались, а Назаров с председателем Волошиновым, где ему и положено, в штабе походного атамана, Войсковой Круг собирает.
- Что же, все ясно. Ты можешь одного из казаков послать к Назарову и сообщить, что я готов принять руководство обороной города на себя? Находиться буду через дорогу, в здании юнкерского училища.
- Да, я сам с такой новостью поспешу, - Сиволобов такому известию искренне обрадовался, и на его лице появилась широкая улыбка.
- Нет, ты поезжай к Голубову и время потяни. Обещай ему, что хочешь, сули любые блага и посты, но отыграй хотя бы несколько часов. Понимаешь, зачем это?
- Понятно, постараюсь потянуть время. Разрешите исполнять, господин полковник? - Сиволобов молодцевато вытянулся в седле.
- Исполняйте, есаул, - четко козырнул ему полковник.
К штабу походного атамана с известием о возвращении Чернецова направился казак. А мы следом, к училищу, где ранее квартировали партизаны, и где сейчас хотел устроить сборный пункт и штаб обороной города полковник.
Вскоре, проехав по опустевшим и притихшим улицам города, мы оказались на широком дворе Новочеркасского училища, и застали здесь полную неразбериху и разброд. Плакали какие-то пожилые женщины, видимо, матери, провожающие своих сыновей в поход, который позже назовут Ледяным. Кто-то тянул котомки. Ржали лошади. Несколько человек ругались у разбитого полевого орудия. И кто всем этим бедламом руководил, не понятно.
Чернецов оглядывает это действо, приподнимается на стременах и громко, как если бы принимал парад, а не находился при бегстве войск, командует:
- Смирно!
На миг, все замирает и сотня людей, находящихся во дворе, смотрит на нас как на сумасшедших. Наконец, появляется пожилой и прихрамывающий на левую ногу прапорщик, от общей массы он делает два шага вперед и спрашивает:
- Кто такие?
- Я полковник Чернецов.
- Брешешь, - говорит прапорщик, поворачивается к нам спиной, и устало машет рукой: - Больной человек, видать, рассудком повредился.
Однако из толпы вылезает худенький юноша в непомерно большой для него солдатской шинели и винтовкой за плечами. Он бежит к нам, метра за четыре резко останавливается, делает три четких строевых шага, вытягивается и докладывает:
- Господин полковник, рядовой 1-й сотни Чернецовского партизанского отряда Гольдман.
- Вольно, - бросает Чернецов и спрашивает паренька: - Кто еще из наших здесь?
- В училище десять человек 1-й сотни и трое из офицерской полуроты.
- Всех сюда.
- Есть!
Гольдман уносится в здание учебного корпуса, а позади нас раздается спокойный и уверенный голос:
- Полковник Чернецов?
Командир оборачивается и спрыгивает с седла, а я следом. Перед нами среднего роста статный мужчина с волевым лицом, одетый в шинель с погонами генерал-майора. Видимо, это бывший командир 8-й Донской казачьей дивизии и нынешний войсковой атаман Анатолий Михайлович Назаров.
- Так точно! - браво отвечает на вопрос атамана Чернецов.
- Мне донесли, что вы готовы возглавить оборону Новочеркасска. Это правда?
- Да.
- Вы сможете отстоять город?
- Отстоять нет, господин войсковой атаман. Но на несколько дней задержать противника и дать возможность эвакуировать людей, жизни которых под угрозой, смогу.
- Что же, ответ честный. С этого момента вы руководите обороной города, а соответствующий документ, подтверждающий ваши полномочия, будет готов в течение получаса.
- Разрешите приступить к исполнению своих обязанностей, господин войсковой атаман?
- Приступайте, полковник, - в глазах Назарова мелькнула веселая искорка, и он, резко развернувшись, направился в штаб походного атамана.

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #18 : 17 Июль 2016, 09:49:38 »
Ростов-на-Дону. Февраль 1918 года.

Василий Котов, переплетя на груди руки и засунув ладони подмышки, сидел в мягком удобном кресле у большой обложенной узорчатым кафелем печи и грелся. Ему хотелось спать, но работы было непомерно много, и потому, все что он мог себе позволить, десять минут покоя, пока на плите не закипит большая металлическая кружка. Иногда он посматривал в окно, которое выходило на одну из улиц города Ростова, перебирал в голове события минувших дней и думал о том, что ему предстояло сегодня сделать...
Самый крупный населенный пункт Всевеликого Войска Донского, город Ростов, пал. Отряды «Социалистической армии» бывшего прапорщика Сиверса взяли его десятого февраля (по старому стилю). Добровольцы ушли на Новочеркасск, и единственным соединением, которое оставалось в пределах города, была группа Белого Дьявола сотника Грекова. Однако она, естественно, не могла сдержать натиск Красной Гвардии, которую подгоняла телеграмма Ленина с категорическим приказом – «Сегодня, во что бы то ни стало взять Ростов». И пометавшись по городу, где находилось несколько тысяч офицеров, которые не желали воевать ни за белых, ни за красных, Греков отдал приказ своим семинаристам стягиваться к Дону и переходить на левый берег.
Последний партизанский отряд ушел из Ростова, и армия Сиверса вступила в него без боя. Армия, это звучит гордо и внушительно. Сразу же представляются батальоны, полки, бригады, дивизии и корпуса, штабы и тыловые подразделения, погоны, аксельбанты и ровные коробки солдат, которые под марши военного оркестра мерно печатают шаг по главным улицам. А на деле, «Социалистическая армия» являлась формированием нового образца и на старорежимные воинские части походила мало. Она сложилась на основе «Северного летучего отряда», который наводил порядок на Украине, воевал за Донбасс и устроил пьяное трехдневное гульбище в городе Змиев, где красногвардейцами были обнаружены нетронутые склады с водкой. Позже в отряд вливались другие преданные делу революции подразделения, и состав армии был весьма неоднороден. Солдаты и матросы, наемные латыши, которые воевали за золото, интернационалисты, профессиональные революционеры и вчерашние бандиты из классово близкого к большевикам социального элемента. Именно из таких людей и состояла эта армия. И если бы не твердая и жестокая рука «красного прапорщика» Сиверса, который любил намекнуть на свое родство с бароном Карлом фон Сиверсом из древнего голштинского рода (кстати сказать, глава этого датского семейства с богатой и славной историей узнав о таком «родственнике» поднял все семейные архивы и доказал, что это неправда), сбродное красное войско давно бы разбежалось.
Впрочем, двадцатипятилетний Рудольф Фердинандович Сиверс был не сам по себе. Ему помогали присланные из Питера чекисты и агитаторы, которые ни с кем не церемонились и старались повязать бойцов революции пролитой кровью. Как это делалось? Да очень просто. Еще на подходе к городу на Дону, чекисты, среди которых был Василий Котов, и наиболее активные большевики собрались на совещание. И было решено, что Ростов необходимо очистить от всех «врагов революции» без всякого промедления. А кто у большевиков враг? Конечно же, это офицеры и бывшие царские чиновники, юристы и священнослужители, а так же все, кто оказывал поддержку добровольцам Корнилова. И несколько особняком от всех вышеперечисленных категорий граждан стояли промышленники и купцы, которые могли откупить свои жалкие жизни за счет солидных денежных взносов на дело революции.
Вот так вот. И когда круг врагов, которые подлежали беспощадному уничтожению, был определен, пришел черед планов. Для начала по имеющимся в штабе армии картам весь город разбили на квадраты. Затем были сформированы расстрельные команды из матросов и наемников. А немного позже составлены тексты обращений к горожанам и офицерам, которые должны были являться в РВК для постановки на учет. Командарм Сиверс все это одобрил, поддержал и подписал приказ согласно которого высшей мере наказания - расстрелу, подвергались все, кто имел отношение к Белому Движению, а затем он установил возрастную планку в четырнадцать лет. Революция набирала обороты и именно с подобных приказов начиналась кровавая вакханалия на всей территории бывшей Российской империи. Так что Сиверс был не лучше и не хуже многих других «идейных борцов за свободу и счастье всего мирового пролетариата», которые делали, что им приказывала партия и ее вождь товарищ Ульянов-Ленин...
Вспомнив худое лицо командарма, идейного большевика, Василий Котов нахмурился, так как Сиверс ему почему-то не нравился. Слишком резок и категоричен, а это опасно, поскольку контролировать такого человека сложно и никогда точно неизвестно как именно он поступит в том или ином случае. Однако матрос откинул размышления о командарме прочь. В данный момент это неважно. После чего Котов встал, снял с плиты кружку, заварил черного байхового чая, вновь присел и, держа горячий металлический круг в ладонях, вернулся к своим мыслям...
Красные войска вошли в город с населением в сто пятьдесят тысяч человек. Они быстро заняли все ключевые и стратегические объекты, а затем приступили к осуществлению намеченных планов. Штаб Сиверса расположился в «Палас-Отеле», а чекисты, разбившись на группы, взялись каждый за свое направление. Одни посещали квартиры генералов и заметных представителей городской интеллигенции, которые по сведениям большевистской агентуры были близки к корниловцам, и убивали их на глазах родни. Другие отправились к богатым горожанам, с которыми предстояло серьезно поговорить насчет неправедно нажитых богатств, коими следовало поделиться с новой властью. Третьи занимались экспроприацией находящихся в банках золота и денежных средств, брошенных добровольцами, которые, по их словам, не имели никакого морального права распоряжаться государственными активами России. Четвертые помогали агитаторам и налаживали контрразведку. А Василию Котову, и прикомандированным к нему молодым чекистам, которые прибыли в армию Сиверса пару дней назад, была поручена ликвидация офицеров.
Приказ ясен и понятен. Котов, который жаждал отомстить за свою погибшую и обесчещенную подругу, получил под свое командование сотню матросов из отряда Коли Ховрина и роту солдат из полка товарища Калниньша. После чего временно обосновался в штабе Ростово-Нахичеванского РВК в доме одного из самых богатых людей Юга России купца Парамонова. И пока он устраивался на новом месте, осматривался и распределял людей, в городе был объявлен приказ Сиверса о том, что всем офицерам невзирая на возраст, следовало встать на учет. Сам Котов при этом считал, что «драконы» будут сидеть по подвалам и добровольно в РВК не явятся, а потому в центре города необходимо проводить срочные облавы. Однако более опытные товарищи объяснили, что дураки найдутся всегда, а обыски и облавы это второй этап операции, и они оказались правы. Элита русского общества, офицеры армии и флота, которые не пошли за Корниловым и Калединым, словно бараны, стадом потянулись туда, куда их позвали. Они шли на убой, и Котов их не понимал. Как можно быть такими слепыми и не видеть, что их поступок это шаг в бездну? Впрочем, подобные мысли посещали его за минувшие два дня всего пару раз. Маховик машины смерти был запущен и он стал ее оператором, который выполняет свою функцию.
Офицеры собирались перед домом Парамонова и по команде латышей выстраивались в очередь. После чего следовала новая команда, и начиналось движение. Один за другим полковники и штабс-капитаны, поручики и прапорщики, есаулы и войсковые старшины, старые и молодые, здоровые и калеки, они втягивались в дом и проходили в один из кабинетов, где находились чекисты. Здесь под запись они сообщали все свои данные. А затем по команде чекиста появлялся конвой, который связывал арестованного, и «дракона» уводили на задний двор. Там из золотопогонников формировали колонну, которая без промедления передавалась расстрельной команде, а далее заочно приговоренных к смерти людей вели за город, и путь их был не долог. До ближайшей свалки, где смертников ставили на край карьера. А там матросы открывали огонь и жизненный путь очередных георгиевских кавалеров, которые не понимали, за что и ради чего их убивают, заканчивался.
Иногда Котов сопровождал очередную партию смертников до места гибели. Он смотрел на людей, вся вина которых была в том, что они служили прежнему режиму, и спрашивал себя, а правильно ли все делает. Но перед глазами появлялся образ Натальи, какой матрос видел ее в последний раз на Харьковском вокзале. Подруга смеялась и говорила, что их расставание не будет долгим, а он прижимался к ее полным губам и никак не желал отпускать Наташу из своих объятий. На этом видение обычно обрывалось. Василий вспоминал могильный холмик за станцией Зверево и без всяких колебаний отдавал команду на расстрел.
И только один раз, он едва не помиловал человека, старого и скрюченного годами деда, который осознал, что сейчас произойдет, резким движением плеч, распахнул шинель и обнажил грудь, буквально усыпанную медалями и орденами. От вида такого иконостаса Котов на миг заробел и, взглянув в глаза инвалида, который смотрел на него совершенно спокойно, хотел отдать команду братишкам отпустить старого пня к его старухе. Однако рядом находился Коля Ховрин, глаза которого блестели от «балтийского чая» - настоянного на спирту кокаина, и балтиец, который в деле уничтожения контры был опытнее Котова, не растерялся. С «наганом» в руке он подскочил к старику, ногой толкнул его к обрыву и выстрелил ему прямо в грудь. Древний герой, который, если судить по орденам и медалям, прошел Балканы, Кавказ, Туркестан и Крым, без стона и вздоха, уже мертвый, упал в глубокий карьер, где находились контролеры. А Коля, обернувшись к Василию, подмигнул ему. И Котов, машинально, одобрительно кивнул. Убийство уже стало его работой, и смерть других живых существ не вызывала каких-то особых волнений. Ведь все очень просто. Он выполняет свою миссию, а ответственность за все происходящее берет на себя не кто-то конкретный, а вся миллионная партия большевиков.
За расстрелами совершенно незаметно минули два дня, одиннадцатое и двенадцатое февраля. За это время в Ростово-Нахичеванский РВК пришло больше четырехсот офицеров, и почти все они были убиты, а сегодня начинался третий день работы группы Котова. Всю ночь он не спал, находился в «Палас-Отеле», где веселились штабисты Сиверса и черноморские моряки, которые должны были вскоре отправиться в Новочеркасск. А с утра он снова находился на рабочем месте, и был очень удивлен тому, что перед домом Парамонова вновь стояли офицеры. Не так много как в первые дни, всего двадцать-тридцать человек. Но они пришли. Сами. Без принуждения.
«Странно, - высаживаясь из автомобиля и разглядывая кутающихся в шинели «драконов», которые ждали, когда им разрешат пройти внутрь здания, подумал Василий, - они не могут не знать, что мы расстреливаем офицеров, а все равно идут. Почему? Не ясно. Может быть, они привыкли подчиняться приказам? Возможно. Или же они настолько прогнили, что у них нет никаких моральных и душевных сил сопротивляться нашему гнету? Да, наверное, так и есть. Старые касты царского режима отмирают, и золотопогонники сами приближают свою гибель. Это закономерный исторический процесс. И я, ни много и ни мало, его движущая сила»...
Котов допил горячий напиток, вновь посмотрел в окно, за которым начинался новый пасмурный и холодный зимний день, и решил, что пора приступать к работе. Люди ждут. Хм! Офицерье, «драконы» и старорежимная сволочь. Это не люди, а расходный материал. Мясо. Просто мясо.
Моряк усмехнулся. Накинул на голову бескозырку, поправил кобуру и направился на выход. Однако дверь в кабинет хозяина дома, где расположился матрос, открылась с другой стороны, и Василий увидел затянутого в новенькую кожанку Моисея Гольденцвайга, двадцатилетнего чекиста, который стал его ближайшим помощником. Чернявая кучерявая голова и крупный семитский нос безошибочно выдавали происхождение Мойшы, бывшего боевика организации «Поалей-Цион», а блестящие глазки говорили, что он уже принял рекомендованный Колей Ховриным «балтийский чай». И поймав взгляд Гольденцвайга, он спросил его:
- Тебе чего?
Мойша пожал плечами:
- На улице уже почти пятьдесят человек скопилось, и они ждут приема.
- Это хорошо, - сказал Котов и, хлопнув помощника по обтянутому черной кожей плечу, кивнул. - Пойдем. Пора начинать прием.

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #19 : 17 Июль 2016, 09:50:56 »
Новочеркасск. Февраль 1918 года.

К обороне города Войсковой Круг готовился, начиная еще с шестого февраля. В тот день было принято несколько правильных и волевых постановлений, которые могли исправить то положение дел, которое сложилась после ухода из жизни Каледина и окончательного решения генерала Корнилова покинуть Дон. Первое - защищать территорию Войска Донского до последней капли крови. Второе - Войсковой Круг, в связи с тем, что Донское правительство калединского созыва сбежало из столицы, объявляет себя верховной властью. Третье - Войсковой атаман наделяется всей полнотой власти. Четвертое - начинается незамедлительное формирование боевых дружин, а в станицах, атаманам поселений предписывалось немедленно арестовать всех большевистских агитаторов и предать их суду военного времени. Пятое - все работающие на оборону люди объявлялись мобилизованными. Шестое - все боевые дружины должны немедленно направляться на фронт. Седьмое - до разрешения ситуации с наступлением большевиков войсковым атаманом должен оставаться генерал-майор Назаров. Восьмое - учрежденные военные суды обязаны немедленно приступить к своим обязанностям.
Решения были верные, и казаки на призыв защитить свою столицу откликнулись. Вот только один Войсковой Круг и Назаров не могли полностью взять ситуацию под контроль, поскольку администрация столицы оставалась старая. И складывалась странная ситуация. Казаки из отдаленных левобережных станиц и молодежь приходят на запись в отряды, а чиновники им говорят, что все бесполезно, идите по домам, все равно Новочеркасск не удержать и столица скоро падет. Что это, если не предательство?
Кроме того, многие горожане ждали большевиков как освободителей, и люди, хотевшие отстоять Новочеркасск, видя это, задавали себе резонный вопрос. А зачем они сюда прибыли, если не нужны? После чего, разочарованные казаки покидали Новочеркасск и возвращались домой. Вот еще один негативный момент, а ведь было много других.
Например, в дополнение к имеющимся у казаков воинским формированиям, сквозь вражеские заслоны, под командой войскового старшины Тацина пробился 6-й Донской казачий полк, наконец-то, вернувшийся с Западного фронта. Полк боевой и был готов биться с красными насмерть. Однако казаков распустили на кратковременный отдых, и это было ошибкой. Они посмотрели на все происходящее в городе, послушали говорунов и горлопанов, собрались и подались по родным станицам. Так что, как ни посмотри, но в этом случае проявились головотяпство и нераспорядительность походного атамана Попова.
Кстати, про генерала Попова. Этот, вообще, отдал казакам, все еще продолжающим оборонять город, приказ бросить тяжелое вооружение и отходить в степь. Мол, красные придут, устроят бойню, казаки и горожане все осознают, и тогда он со своим отрядом вернется. Такой вот фрукт, с которым мы разминулись всего на десять минут. Ведь именно в Новочеркасском училище он собирал тех, кто хотел или должен был уйти с ним, а затем, не дождавшись всех отрядов, направился в степь. Что сказать по этому поводу? С одной стороны походный атаман прав, поддержки от горожан нет. Однако бросать в городе раненых и гражданских лиц, которых красногвардейцы не пощадят, по меньшей мере, подло. Да, что говорить, если даже стоящих во многих присутственных местах и на страже интендантских складов караульных никто не предупредил, что они могут покинуть пост.
В общем, такая вот ситуация. На момент принятия Чернецовым обязанности оборонять донскую столицу, в городе царили неразбериха и хаос. Где-то на окраинах шла стрельба. К Дону тянулись беженцы и отступающие добровольцы. Кто-то в панике собирал вещи, а кто-то шил красный флаг и, глядя в спины спасающих свои жизни людей, презрительно ухмылялся. В штабах все вверх дном, на полу валяются секретные бумаги, в топках горит переписка, а по некоторым комнатам уже шныряют мародеры. Каждый предоставлен сам себе, в душах смятение, а в головах туман.
Кажется, что все, не отстоять нам Новочеркасска, не выдержать натиска красногвардейцев и голубовцев. Хватай, что плохо лежит, и спасайся. Но тут вступил в силу фактор личности. Разумеется, я говорю про полковника Чернецова, популярность и слава которого среди казаков, не знала границ. Многие говорили, что в нем воплотился сам воинственный дух донского казачества, что это второй Степан Разин и Платов в одном лице. А генералы из окружения Корнилова, между собой, называли его донским Иваном-царевичем, героем без страха и упрека. Я долгое время был с ним рядом и могу сказать, что все это правда. Да, Чернецов герой. Сомнений в этом нет никаких, и такой лидер у нас только один. Он не боится принимать решения, тонко чувствует ситуацию, не знает страха и осознает себя неразрывно связанным с судьбой своего народа. Он кровь от крови казак, и плоть от плоти потомственный воин степных просторов, который некогда обещал Каледину, что пока он жив Дон будет свободным. И именно поэтому Чернецов собирался драться до конца, и был намерен цепляться за каждый кусочек родной земли.
Однако от восхвалений перехожу к сути и фактам. Первое, что полковник сделал, после посещения юнкерского училища войсковым атаманом Назаровым, построил во дворе всех оставшихся в городе партизан своего отряда, среди которых были Мишка и Демушкин. Он оглядел их, прошелся вдоль жидкого строя и каждому пожал руку, молча, без всяких высокопарных слов. После чего Демушкин и один из партизан 1-й сотни были посланы на левый берег, в расположение основных сил отряда, который уходил с добровольцами. Их задача состояла в том, чтобы известить не только чернецовцев, но и всех казаков, что полковник снова в деле, и будет оборонять столицу. Все остальные, кроме двух прапорщиков, с тем же самым поручением разбежались по Новочеркасску. Задача этих посыльных, собрать всех, кто готов сражаться с большевиками в училище, где из них будут формироваться боевые подразделения, и посмотреть, что и где уцелело из вооружения. Остающиеся прапорщики должны принимать будущих городских защитников, распределять их по отрядам, вести учет бойцов и оружия.
Партизаны отправляются в город, а мы с Чернецовым переходим через дорогу и оказываемся в штабе походного атамана, откуда выходит председатель Войскового Круга Волошинов, который намерен идти крестным ходом к собору. По мне, так лучше бы делом занялся. Но с другой стороны, не мешает, да и ладно.
В штабе Чернецов получает документ, что теперь он самый главный начальник в городе, и мы узнаем о силах противника, а так же о том, кто еще продолжает сражаться на нашей стороне.
Сначала о красногадах и примкнувших к ним казаках. Против нас четыре вражеских отряда. Конечно же, это незабвенный товарищ Саблин, и это тысяча штыков, десять пулеметов и пять орудий. За ним старый враг Чернецова Петров, у которого три тысячи штыков, сорок пулеметов и девять орудий. Невдалеке от этих двух, третий стоит, Сиверс, и с ним две тысячи штыков, четыреста сабель из недавно подошедшей с Украины 4-й кавалерийской дивизии, сорок пулеметов и шесть орудий. И как довесок к большевикам, со стороны станицы Бессергеневской войсковой старшина Голубов с подразделениями 10, 27, 28, 44-го и Атаманского полков, всего семьсот казаков, полтора десятка пулеметов и три орудия. В общей сложности, против столицы Войска Донского шесть тысяч штыков, тысяча сто сабель, 23 орудия, около сотни пулеметов, три бронепоезда в районе Ростова и один за Персиановкой.
Сказать нечего - сила против нас немалая, а защищают город только несколько небольших отрядов. С запада в Аксайской стоит полковник Краснянский и с ним полсотни казаков. На востоке есаул Бобров, так же, пятьдесят казаков и десять стариков из Аксайской дружины. В Персиановке уже никого, генерал-майор Мамантов со своим отрядом ушел вслед за Поповым, но наступления красных на этом направлении пока не было, поскольку прикрывающий отход основных сил есаул гвардии Карпов так лихо бил красногадов из пулемета, что враги отступили и, несмотря на гибель храбреца, все еще стояли на месте. На севере города держится группа Упорникова и с ним около сотни казаков 7-го Донского полка. Но он тоже имеет приказ на отход и сколько продержится неизвестно. На этом все. Остальные защитники города, которых было около двух тысяч, растворились в неизвестном направлении.
Помимо этого в штабе мы узнали еще две новости. Первая заключалась в том, что весь золотой запас Государственного Казначейства, хранящийся в Новочеркасске, до сих пор не вывезен. В неразберихе и суматохе сегодняшнего дня про него попросту забыли. А это более четырех миллионов золотых рублей, которые могли достаться большевикам. Как так случилось, не очень понятно, но мне думается, что ситуация стандартная. Как всегда, не нашлось человека, который бы взял ответственность за золото на себя. Вторая новость иного рода. Оказалось, что телеграф и телефон работают, как и прежде, и имеется связь с Ростовом, где в «Палас-Отеле» заседает товарищ Сиверс со своими командирами. Можно было обрубить всю связь, но телефонисты занимали нейтралитет, общались между собой и давали ценные сведения о противнике обоим противоборствующим сторонам. Так что если их даже большевики не трогают, то и мы не станем. По крайней мере, пока.
В штабе мы с полковником взяли подробные карты района ведения боевых действий и собрались покинуть здание. Но в училище направились не сразу. Из комнаты связи на первом этаже выскочил растерянный человек и сказал, что на телефоне какой-то штаб Донской Социалистической армии и некий Сиверс требует самого главного царского недобитка. Чернецов вошел в комнату, взял трубку телефона и представился:
- Командующий обороной Новочеркасска полковник Чернецов на связи.
Рядом с телефоном лежала подключенная к аппарату дополнительная трубка и, отложив карты в сторону, я взял ее и услышал занимательный разговор.
В трубке треск, щелчки и молодой развязный голос:
- Командующий Донской Социалистической армией Сиверс у аппарата.
- Что вы хотите, бывший прапорщик?
- Хочу сказать, что ваша песня спета и вскоре мы будем плевать на ваши трупы, станем драть ваших баб, а на всех деревьях вешать попов, помещиков и офицеров. Сдавайтесь, царские недобитки и, тогда, может быть, смерть ваша будет легкой и быстрой.
Полковник рассмеялся и ответил:
- Э-э-э, да ты, никак, выпимши, товарищ Сиверс, и решил покуражиться. Знаю, что бесполезно тебе что-то говорить, но я скажу. Ваш поход окончится неудачей, и вас сметут с этой земли. А потому слушай мои условия. Все ваши, так называемые, революционные войска, должны немедленно сложить оружие, покинуть Ростов и уйти туда, откуда они пришли. Ты же и все твои комиссары, должны явиться ко мне как заложники. Гарантирую, что суд будет справедливым, учтет вашу добровольную сдачу и назначит вам только тюремное заключение. Как видишь, мы более милосердны, чем вы. В случае невыполнения моих требований, пуля в лоб и поганое посмертие тебе и твоим товарищам сейчас, а вашим правителям бронштейнам и нахамсонам чутка попозже.
- Да, ты-ы-ы... как ты смеешь, морда белогвардейская... - раздался в трубке пьяный рев, и Чернецов, бросив трубку, усмехнулся и кивнул в сторону выхода.
Как я позже узнал, Сиверс звонил еще несколько раз, а затем его сменил какой-то революционный матрос Мокроусов, и так продолжалось до тех пор, пока на телефон не сел знаменитый в офицерской среде старый гвардеец и великий матерщинник подполковник Бекетов. Он долго разговаривал с красными командирами, видимо, объяснял им смысл жизни и теорию Дарвина, и был так убедителен, что спустя несколько минут связь прервалась и звонки прекратились...
За время нашего сорокаминутного отсутствия во дворе юнкерского училища произошли разительные изменения. Все гражданские исчезли, добровольцы со своим обозом ушли, а возле входа в учебный корпус стояло около сотни вооруженных молодых парней. Как выяснилось это бойцы из 2-й и 3-й рот Студенческой дружины, которую вчера распустили по домам. С ними бывший командир Атаманского юнкерского конвоя есаул Слюсарев. Он временно принял командование студентами и, получив от Чернецова задачу удержать Персиановку, отправился на свой боевой участок.
Только студенты, которые выглядят бодро и боевито, покидают двор, как в него вваливается около трехсот вооруженных мужчин, как правило, люди в возрасте и солидные. Это Новочеркасская дружина, которой приказали покинуть столицу, но которая, дойдя до Старочеркасской, еще не зная, что принято решение оборонять город, самовольно вернулась обратно. Дружинники отправляются в Хотунок, где в это время идет сильная перестрелка, и пока во дворе пусто мы с Чернецовым оборудуем в одном из учебных классов свой штаб. Сдвигаем парты и расчищаем место под карты, а потом полковник нарезает задачу уже мне. У нас нет сведущего штабиста, и я должен по мере сил выполнять его обязанности, наносить на карту сведения о противнике и наших силах, вести учет бойцов и постоянно находиться неподалеку. В общем, сам для себя свои функции, я определил как порученец, начальник штаба и телохранитель в одном лице.
К полудню вернулись почти все чернецовцы, которые были посланы в город, и появились конкретные цифры по имеющимся у нас силам и запасам вооружения. Как оказалось, в столице осталось несколько тысяч офицеров и около двух тысяч казаков из станиц, и если хотя бы треть из этого числа встанет в строй, то это будет сила, которую просто так не подавить. По вооружениям картинка складывалась странная. В штабе походного атамана говорили, что ничего нет, а что было, все увезено добровольцами. Однако у добровольцев только четыреста повозок, треть из них забита ранеными, треть продовольствием, боеприпасами и армейской казной, а остальные частным барахлом чиновников и офицерских семей. Много ли дополнительного груза они смогли с собой забрать? Нет. Так мы думали и так, оно оказалось на самом деле. Боеприпасов и оружия в Новочеркасске оказалось столько, что можно было одну, а может быть, что даже и две полнокровные дивизии вооружить. По крайней мере, винтовок хватало с избытком, да и ручных пулеметов самых разных систем имелось немало. Ведь покойный Алексей Максимович, царствия ему небесного, много запасов сделал, и сейчас, все что он готовил к войне с большевиками, должно было нам пригодиться.
К двум часам дня из остатков разных частей и подразделений удалось сформировать третий боевой отряд. В него вошли охраняющие Войсковой Круг офицеры Гнилорыбова, десять охранников Атаманского дворца из отряда Каргальского, восемь офицеров из распавшейся группы полковника Ляхова, около сотни казацкой молодежи и отряд полковника Биркина, целых двадцать человек во главе с самим командиром подразделения. Полковник Биркин возглавил эту сводную боевую группу и отправился оборонять западный сектор, где со стороны Ростова должны наступать отряды красногвардейцев, но почему-то пока не наступали. Может быть, по примеру своего командующего культурно отдыхали? Скорее всего, так оно и было. Но знать этого наверняка мы не могли, а потому старались прикрыть город и с этого направления.
Мало-помалу слухи множились, разносились по городу, и к Новочеркасскому училищу стекалось все больше людей, готовых не драпать, а воевать. И вскоре появился тот, кому я смог передать карты и должность главного штабиста. Им оказался 2-й генерал-квартирмейстер из штаба походного атамана генерал-майор Поляков, которого, как и многих других, попросту «забыли» предупредить, что надо покинуть город. С радостью и облегчением я передал ему свои записи и получил первое за этот день нормальное боевое задание. В сопровождении нескольких артиллеристов и десятка конных казаков промчаться в сторону вокзала, где в бесхозном состоянии находятся три полевых орудия. Кто их там оставил и почему неизвестно, но эти орудия срочно нужны в Кривянке, куда послан четвертый боевой отряд и которую атакуют основные силы голубовцев, все же не поверивших словам есаула Сиволапова о скорой и бескровной сдаче столицы.
Дабы собраться, накинуть на плечи новенькую офицерскую шинель и прицепить шашку, добытую в училищной оружейной комнате, много времени не надо и вскоре мы мчимся по городским улочкам. В некоторых местах безлюдно, а в других, наоборот, не протолкнуться. Кто-то все еще бежит в сторону Дона, а кто-то песни поет. Причем в одном месте звучит старый гимн из царских времен, а в другом Марсельезу затягивают. И это что, то ли дело на Платовском проспекте, где вообще не пройти. Масса людей с иконами идет к Собору, где Волошинов и пока еще не сбежавшие донские политики, совместно с местными священниками, призывают на головы большевиков все кары небесные и сулят им суд земной. Как ни посмотри на это со стороны, полнейший бардак.
Вскоре наш небольшой отряд достиг вокзала и здесь на площади мы находим три совершенно целых полевых орудия, обычные трехдюймовки образца 1902-го года. Рядом зарядные ящики, конская упряжь и снаряды, как правило, со шрапнельными зарядами. Все хорошо, только лошадей нет. Поэтому мы решили запрягать своих. Но появились те, кто эти орудия здесь оставил. Два десятка людей на лошадях без седел. Оказалось это бойцы смешанного подразделения, половина казаки, половина добровольцы, которые дрались храбро и на «отлично», но им поступил категоричный приказ срочно отступать. Поэтому, бросив орудия, они направились к переправе. Однако на реке встретили наших посыльных и почти полным составом решили вернуться.
Спустя час орудия и усилившийся за счет случайных людей до трех десятков конников отряд, в котором я, неожиданно для себя, стал командиром, прибыл на восточную околицу Кривянки. Здесь находилась 2-я партизанская сотня из отряда войскового старшины Семилетова, около четырех десятков бойцов, последняя часть, которая прикрывала Аксайскую переправу. А кроме них сформированный Чернецовым четвертый боевой отряд, полторы сотни людей и один пулемет. Против наших сил по чистому полю вдоль Аксая, не торопясь, словно они на маневрах, шли полки голубовцев. Красные казаки уже привыкли, что они победители Чернецова и за ними сила. Но полковник жив, и теперь они умоются кровью. Вражеские подразделения вытянуты в нитку, наступают ладными сотнями, начинают собираться в лаву, и уверены, что им никто не в состоянии оказать сопротивления, поскольку сегодня голубовцы видели только постоянно отступающих семилетовцев.
Дву-хх! Дву-хх! Дву-хх! Три белых облачка вспухают в сереющем зимнем небе, и шрапнельные заряды разрываются над головами голубовских вояк. Вражеские сотни мечутся по степи, пытаются найти укрытие, но не находят его и новая порция шрапнели накрывает противника. Проходит всего три минуты, может быть, пять, и враг уже не боеспособен. Конные сотни разлетаются в стороны, а позади наших позиций появляется конный отряд, около семи десятков всадников, которые с криком «Ура!», проносятся мимо и летят за голубовцами. Я решаю поддержать порыв неизвестных казаков, запрыгиваю в седло и, обернувшись к нашим конникам, шашкой, указываю на врага. Все понимают меня хорошо. Несколько шагов, кони разгоняются, и в ушах свистит ветер.
Полы шинели задираются, шашка опущена клинком вниз, и я догоняю своего первого противника, молодого мордастого парня, нахлестывающего нагайкой перепуганного взрывами коня. Приподнимаюсь на стременах и, с потягом, рублю его по шее. Назад не оглядываюсь, после такого удара не выживают, и выхожу на следующего врага, кряжистого рябоватого казака с глазами навыкате. Мой противник готов драться, в его руках такая же офицерская шашка, как и у меня, и в бою он не новичок. Размен ударами и кони разносят нас в стороны. Поворот! Вокруг уже кипит кровавая сеча, и не все голубовцы готовы стоять до конца как тот рябоватый казак, что снова мчит на меня. Удар! Удар! Удар! Шашки скрещиваются, а кони цепляются стременами. Каким-то хитрым верченым ударом противник ударяет по клинку и от него мое оружие отлетает в сторону. Казак торжествует, улыбается своими щербатыми зубами, но под шинелью старенький «наган», и я успеваю его выхватить. Если бы рябой ударил сразу, то я не смог бы воспользоваться пистолетом, а так, увидев в моей руке вороненый ствол, на долю секунды он замешкался, и дал мне выстрелить.
Второй противник повержен, и падает на промерзшую землю. Прячу «наган», нагибаюсь с седла к низу, подхватываю потерянную шашку и оглядываюсь. Бой близится к концу. Голубовцы еще не разбиты, но понесли серьезные потери и отступили. За ними никто не гонится и никто их не преследует, ибо наши силы совсем не велики.
Пора возвращаться, и я криком отзываю конников, которых вел в атаку, назад. В этот момент ко мне подъезжает пожилой казак с шикарными большими усами, одетый в черный офицерский полушубок без знаков различия и высокую лохматую папаху. Это командир того отряда, который первым атаковал красных казаков, и я уже догадываюсь, кто передо мной, ведь таких усов в нашей армии немного.
- Подъесаул Черноморец, - представляюсь я. - Послан командующим обороной Новочеркасска сопроводить артиллерию на Кривянское направление.
- Генерал-майор Мамантов, - отвечает пожилой, - узнал, что город будут оборонять, и вернулся. Со мной восемьдесят конных казаков, а на подходе еще триста спешенных и пять пулеметов. Правда, что Чернецов жив и теперь обороной города командует?
- Да, так и есть.
- Очень хорошо, а то добровольцам подчиняться не хочется. Куда бредут, не знают. Зачем, не понимают. А планов как у Наполеона.
- А что походный атаман Попов? Он вернется?
- Нет. Попов вместе с войсковой казной и тремя сотнями казаков в Сальские степи пошел, ждать благоприятного момента для возвращения.
- Жаль...
- Угу, - только и ответил генерал.
Под охраной десятка казаков из отряда Мамантова мы вернулись в город. Константин Константинович оглядел улицу, вдоль которой прохаживались два патруля. Затем он посмотрел на здание штаба походного атамана и на училище. Там и там стояли караулы с ручными пулеметами. После чего он удовлетворенно кивнул сам себе головой и, направляясь к Чернецову, пробурчал:
- Только утром здесь был, а как все изменилось. Вот что значит, дело в руках настоящего героя. А то, не отстоим, не отстоим. Заладили одно и то же. Великие военные стратеги. Теоретики-интеллигенты, мать их...

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #20 : 17 Июль 2016, 09:51:35 »
Малороссия. Гуляй-Поле. Февраль 1918 года.

Покалеченная в бою под Томаровкой рука ныла. И это был верный признак того, что погода вскоре переменится. Андрей Ловчин это знал, и обычно, когда болела рана, он старался заглушить боль ударной дозой алкоголя. Но сейчас позволить себе расслабиться он не мог. Да, в общем-то, и не хотел этого, потому что не желал туманить разум.
Вместе с Веретельником, Полонским и Шаровским, битыми жизнью мужиками в морской форме и при оружии, он шел по заснеженным улицам Гуляй-Поля, про которое так много слышал от своих товарищей, и с интересом осматривался. Вроде бы обычное большое село, типичный уездный центр Малороссии. Но от его родной крохотной рязанской деревни Гуляй-Поле отличалось разительно. И дело здесь не в том, что местные жители проживали в крепких добротных избах и беленых саманных хатах, а не ютились в полуземлянках, которые от старости наполовину вросли в землю. И не в том, что люди были одеты более справно и чуточку богаче, чем такие же, как и они, крестьяне в Центральной России. Просто здесь каждый находился при деле, и все делалось четко, спокойно и без суеты. Едут сани с возницами, и все ровно, словно их специально в линию выстраивали. Идут люди на работу, и чуть ли не строем. При этом не было криков, хамства и ругани. Поселяне, которые с недавних пор почти поголовно вступили в коммуны анархистов-коммунистов, улыбались, желали друг другу здоровья и были рады каждому прожитому дню. А главное - кому в глаза ни посмотришь, никто не отводит взгляд.
Раньше Ловчин многого не понимал и не обратил бы на обстановку в селе ни малейшего внимания, так как в этом для него не было никакого интереса. Но за последний год сигнальщик с эсминца «Гаджибей» сильно изменился. Он кое-что понял про жизнь, немало переосмыслил и стал гораздо мудрее. У него уже был опыт командования отрядом. Андрей воевал с золотопогонниками и занимался экспроприациями. Расстреливал «драконов» и произносил зажигательные речи. Побеждал и проигрывал. Все это наложило на революционного матроса свой отпечаток и, как следствие, он стал лучше разбираться в людях и в том, что вокруг происходит. Поэтому сейчас Ловчин ясно видел, что попал в место, где местные жители, действительно, свободны и живут вольной жизнью. И хотя после многочисленных рассказов Бори Веретельника он представлял, что здесь будет город с большим населением и чуть ли не рай земной, а вместо этого наблюдал размеренную жизнь большого села с парой предприятий и одним железнодорожным полустанком, тем, что покинул Севастополь и приехал в Гуляй-Поле моряк был доволен. Ведь здесь ему не требовалось опасаться удара в спину от вчерашних соратников и союзников, большевиков. На улицах не было до зубов вооруженных красногвардейских патрулей и праздношатающихся пьяниц, и ему вслед не плевали братки-матросы, которые считали его предателем и трусом. Вот она свобода. Чистая и незамутненная. Бери сколько возьмешь. Простые люди получили, чего желали всей своей трудовой душой, и теперь могут жить спокойно. Благодать!
«Так, может быть, - спросил сам себя Ловчин, - анархия, действительно, это и есть то, к чему мы должны стремиться? Свобода для всех и каждого в пределах общины, ограниченная лишь законами, которые приняла сама община? Пока не знаю, но то, что я увидел, пока мы шли от железнодорожной станции к центру села, очень совпадает с мечтами о светлом будущем. Однако торопиться не стану, присмотрюсь, что здесь к чему, и только после этого решу, с кем мне по пути».
Моряки продолжали движение. Под хромовыми ботиночками поскрипывал снег. И хотя было достаточно холодно, они шли в бескозырках и бушлатах. Время от времени Полонский или Веретельник с кем-то здоровались и спрашивали своих знакомых о Несторе Махно, которого в округе знал каждый человек.
Кстати, о местном лидере. За время пути с многочисленными остановками и пересадками Ловчин узнал про него немало интересного. И он представал перед его мысленным взором в образе чуть ли не былинного героя. А что? Биография у Нестора Ивановича серьезная, а когда на нее еще накладываются и сказки, иначе как богатырем его и не представишь. А если смотреть только на факты, то Нестору Махно тридцать лет, и за свою жизнь он пережил немало и знал каков труд рабочего и крестьянина.
С детства будущий вожак революционеров, который в родном Гуляй-Поле являлся одной из самых заметных фигур группы анархистов-коммунистов был вынужден работать. Поначалу пас скотину и гонял волов, а затем трудился на чугунолитейном заводе. В восемнадцать лет сошелся с последователями Кропоткина, анархистами, которые двинулись в народ, и вскоре его арестовали за хранение пистолета, но на первый раз отпустили. Однако он уже был в революционном движении, которое увлекало Махно. Поэтому он не отступил и начался его путь бунтаря и борца с проклятым царским режимом. Перестрелки со стражниками, и новое задержание. Подкуп свидетелей и вновь свобода. Убийства помещиков и особо рьяных полицейских, а потом закономерный захват всей группы. И хотя сам Нестор участия в ликвидации «врагов революции» не принимал, военно-полевым судом его приговорили к виселице. Но позже по прошению матери смертную казнь заменили на каторгу.
Дальше все просто и понятно. Бутырская тюрьма в кандалах. Первые стихи. Знакомство с авторитетным анархистом Петром Аршиновым. Теоретическая подготовка и ознакомление с книгами русских классиков. Ну и революция, благодаря которой Нестор Иванович вышел на волю и смог вернуться домой.
В Гуляй-Поле Нестор женился на девушке, с которой переписывался из тюрьмы, и вновь оказался в движении анархистов, а осенью 1917-го года его избрали сразу на пять общественных должностей. И можно было успокоиться, жить как все обычные люди. Однако Нестор горел идеями о свободе и всеобщем равенстве, сказывалась кровь запорожских казаков, и потому лидер анархистов продолжал свою работу. Он собрал людей и от имени схода реквизировал в пользу крестьян все помещичьи земли вокруг Гуляй-Поля. А на местных предприятиях, при его помощи и поддержке, в это время набирали силу рабочие.
Пример коммуны анархистов оказался заразительным, и их примеру последовали многие села в Таврической, Полтавской, Екатеринославской и Харьковской губерниях. Движение набирало обороты, и многим это не нравилось. Тут и помещики, и чиновники, и сторонники большевиков, и ставленники Скоропадского, да и мало ли еще кто. Гнили хватало. Про это Ловчин и его спутники матросы-черноморцы знали не понаслышке. Но сейчас, когда они шли по Гуляй-Полю и приближались к дому Нестора Махно, они видели, что люди живут хорошо и всем довольны. А значит, теория превращается в реальность и каждый крестьянин, который уже получил в свою собственность землю, и рабочий, ставший собственником предприятия, грудью встанет за свое кровное и будет защищать его до последней возможности.
Тем временем матросы подошли к просторной избе, в которой проживал Нестор Махно. Охраны поблизости не наблюдалось, и от других жилищ на улочке она ничем не отличалась. Во дворе, громыхнув цепью, загавкал сторожевой пес, который выскочил из будки. А потом на крыльце показалась миловидная женщина в распахнутом полушубке, судя по выпирающему вперед животику, беременная. Она успокоила собаку, и радостно улыбнувшийся Боря Веретельник окликнул ее:
- Настя, здравствуй!
- Боря, здравствуй, с возвращением до ридной хаты, - ответила женщина, как Ловчин узнал позже, жена Нестора.
- Хозяин дома? - спросил матрос.
- Да. Только утром с Песчаного Брода вернулся. Сейчас отоспался и за стол садится. Проходите в дом. Покушаете с нами.
- Благодарствую.
Во главе с Веретельником, который знал Махно с малолетства, моряки прошли в избу. В просторной горнице без всяких изысков находился проснувшийся Нестор, который по общественным обязанностям два дня в неделю должен был слесарить в коммуне Песчаный Брод. И разглядывая анархиста, слава которого с небывалой скоростью распространялась по всей Малороссии и Новороссии, Ловчин не понимал, что в этом человеке есть такого, из-за чего люди за ним идут. Ведь самый обычный человек. Низкорослый, худой, длинноволосый, под носом тоненькие усики и одет, как многие местные жители, потрепанный пиджачок, белая рубаха с незатейливой украинской вышивкой, да перетянутые ремнем широкие штаны. В общем, ничем не примечательная личность. Мужик. Обычный трудяга. Однако таким мнение Андрея было до той поры, пока Махно не посмотрел на него. И глаза у Нестора оказались настолько пронзительными, что Ловчину показалось, будто он ему в душу заглянул, и не просто так, а просмотрел всю его жизнь. Конечно же, это было не так, и матрос все понимал, поскольку являлся материалистом, и не верил ни в бога, ни в черта, ни в приметы. Но впечатление все равно было сильным. А когда Махно пожал Андрею руку, и моряк, по привычке, попробовал показать свою силу, он убедился, что Нестор не слабак и физически будет даже посильнее его.
Прерывая молчаливое противоборство Андрея и Нестора, в горнице появилась хозяйка, которая поставила на стол глубокие тарелки с горячими варениками, большую чашку сметаны, соленые огурчики, квашеную капусту, сало, лучок, чесночок, заротевший шкалик с водочкой и маленькие стеклянные стопочки.
Все уселись за стол. Мужчины выпили. И пока матросы насыщались, Нестор расспрашивал гостей про дорогу, положение дел в Севастополе и о многом другом. А попутно рассказывал об успехах своей коммуны. Шел обычный разговор. И на серьезные темы моряки и Махно стали разговаривать только после обеда, когда хозяйка покинула мужа и гостей, и они остались за столом одни.
Нестор оглядел матросов, сосредоточился на Веретельнике, помедлил и сказал:
- Борис, давай на чистоту. Зачем вы приехали? Агитировать за своих левых социалистов?
- Нет, - Веретельник покачал головой. - Мы только по бумагам эсеры, так было удобней из Севастополя выбраться, где большевики всех под себя подминают. Нам ближе чистая анархия. Поэтому мы здесь. Хотим к вам примкнуть. И у нас просьба, если на имя Гуляйпольской группы придет бумага, которая отзывает нас назад, ответь на нее отказом, пока мы к вам не перешли.
- К нам примкнуть не сложно, и на бумагу отказом ответить просто. - Нестор огладил двумя пальцами свои тоненькие усики. - Только показать себя надо.
- Покажем, - согласился Боря. - С чего начать?
- Сегодня сход Районного Ревкома. Представлю вас товарищам. Выступите. Расскажите, что делали, где бывали, что умеете и на каких позициях стоите. Ответите на вопросы, а там посмотрим. Нам агитаторы нужны, их край как не хватает, и опытные бойцы, которые бы могли наладить обучение крестьян и рабочих военному делу, а при нужде отряд возглавить. Поэтому, скажу честно, я рад, что вы приехали.
- А что, есть, кого опасаться? - спросил гостеприимного хозяина Ловчин.
- Прямо сейчас нет, - Махно поморщился. - Но скоро нам туго придется. Офицерье и монархисты к драке готовятся. Большевики на Украину свои отряды посылают. Скоропадский в Киеве с немцами и австрияками сговаривается. Местные помещики-прапорщики никак не успокоятся и хотят у крестьян землю отобрать. Буржуи желают предприятия вернуть. Самостийники кучкуются. Евреи местные что-то крутят, вроде бы с нами, а на сторону поглядывают. Да и так, банд бродячих хватает. А что мы им можем противопоставить? Немного. Полсотни штыков в отряде «Черной Гвардии» и все. Регулярную армию содержать мы не в состоянии, коммуна только недавно образована, и надо другим поселениям помогать. Поэтому, товарищи, пока все не так уж и хорошо, как может показаться. И хотя мы желаем только мира, отсидеться в стороне, видимо, не получится. Все равно на нас кто-то войной пойдет. Не немцы, так белые, не одни, так другие.
- Ничего, - усмехнулся Веретельник. - Выстоим. Главное, что есть пример, а дальше полегче будет.
- Дай-то бог, - произнес Нестор...
Вечером в штабе Гуляйпольской крестьянской группы анархистов-коммунистов прошел сход. Матросы выступили перед авторитетными людьми Гуляй-Поля, многие из которых имели за плечами по десять-пятнадцать лет борьбы и немалые тюремные сроки, и в целом местным руководителям они приглянулись. И хотя официально моряки пока еще оставались левыми социалистами, сход постановил привлечь их к работе. Веретельник оставался в Гуляй-Поле, как помощник Махно. Шаровский и Полонский отправлялись в соседние уезды, разъяснять крестьянам смысл анархизма. А что касается Ловчина то он, как имеющий среди матросов самый большой боевой опыт, стал одним из младших командиров нарождающейся «Черной Гвардии».
На следующий день Андрей находился на околице Гуляй-Поля, на одном из больших подворий. Ловчин стоял посреди двора, разглядывал развевающийся над избой черный флаг с черепом и перекрещенными костями, вокруг которого шла надпись: «С угнетенными против угнетателей всегда!», и готовился принять под свое командование десяток молодых парней, которых он должен был научить, как правильно убивать других людей. И переведя взгляд с флага на своих подчиненных: трех рабочих, четырех крестьян, оставшегося в Гуляй-Поле дезертира и двух молодых евреев из местной общины, он поймал себя на мысли, что впервые с тех пор как под Ялтой погибли братишки, на душе спокойно и его не терзают душевные муки.
«Скорее всего, это оттого, что я оказался там, где должен был оказаться, - подумал Андрей, сдвинул на затылок бескозырку с надписью «Гаджибей», выдохнул морозный парок и, делая шаг вперед, по направлению к новобранцам, которые тоже рассматривали его, добавил: - Все идет своим чередом. И теперь я буду не на стороне нападающих, а на стороне тех, кто готовится к обороне и готов защищать свою землю и плоды своего труда от любого, кто на них позарится. Наверное, так и нужно».

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #21 : 17 Июль 2016, 09:52:10 »
Новочеркасск. Февраль 1918 года.

Первоначальный план Чернецова обороны города был рассчитан на то, чтобы продержаться три-четыре дня, и за этот срок эвакуировать из Новочеркасска в левобережные станицы всех людей, которые могли быть подвергнуты репрессиям. А затем, собрав в кулак все отряды партизан и защитников Новочеркасска, отходить вслед за Поповым в сторону Сальских степей. Однако в связи с его чудесным воскресением и прибытием в столицу, в казачьей среде наблюдался такой патриотический подъем, что становилось понятно - Новочеркасск можно удерживать не три дня, а минимум пару недель.
Поэтому на военном совете, который состоялся в ночь с 12-го на 13-е февраля, в присутствии войскового атамана Назарова, начальника обороны города Чернецова, начальника его штаба Полякова, начальника восточного участка Мамантова, северного участка Слюсарева и западного участка Биркина, было решено следующее. Город будет обороняться до последнего бойца, и все измышления о сдаче донской столицы противнику будут расцениваться как предательство и караться по законам военного времени. Как следствие такого решения, необходимо не просто оборонять город силами партизанских сводных боевых групп, но и контролировать его, причем не частично, как это происходило ранее, а полностью. Значит, надо издать и претворить в жизнь несколько приказов.
Первым появился приказ о всеобщей мобилизации всего боеспособного мужского населения. Хотят того люди или нет, а с 13-го числа каждый мужчина обязан в течение сорока восьми часов явиться в здание Областного Правления и зарегистрироваться. После чего получить назначение на работы или встать в строй полков, которые намечалось разворачивать на базе дружин и отрядов. Не явившиеся на сборные пункты рассматривались как уклонисты от военной службы и дезертиры, со всеми вытекающими из этого последствиями.
Вторым приказом население извещалось, что из проверенных войной и преданных казачеству людей в городе будет сформирована милиция. По сути своей, до снятия осады города это главный правоохранительный и карательный орган. Начальником этой организации предстояло стать местному старожилу и уважаемому среди горожан генералу Смирнову, который до сих пор находился в столице и покидать ее не собирался.
Третий и четвертый приказы извещали о взятии под контроль всех продовольственных запасов и об организации санитарных частей. В связи с чем, все излишки продовольствия на городских и торговых складах брались под охрану, а людей сведущих в медицине призывали незамедлительно прибыть в городскую больницу.
Пятый приказ предназначался для станиц. В нем войсковой атаман объявлял о всеобщей мобилизации всех казаков в возрасте от семнадцати до пятидесяти лет. Казакам предписывалось сколачиваться в отряды под командованием своих атаманов и полковых офицеров, и бить красногвардейцев и изменников-голубовцев там, где это только возможно. Тем самым, отвлекать силы противника от столицы и способствовать ее скорейшей деблокаде.
Таким образом, всего за несколько часов, были решены самые первостепенные вопросы. По крайней мере, на бумаге. Однако было еще кое-что, что стоило обсудить, а именно участие церкви в деле обороны города. Как нам стало известно, в захваченном большевиками Ростове начались массовые репрессии. Было объявлено о регистрации всех находящихся в городе офицеров, и многие сами приходили на убой. После чего их тут же хватали под белы рученьки, а что было дальше понятно любому здравомыслящему человеку, пожалте к стеночке, господа. И ладно офицеры, они мужчины, которые сами выбирают свой жизненный путь. Но ведь помимо них страдали и члены их семей, женщины и дети. Ну и, кроме того, вчера на воротах храма Преполовения был повешен протоирей Часовников, а по всему городу уничтожено порядка двадцати священнослужителей. И по доходившим к нам обрывочным сведениям и слухам, в течение только одного дня в Ростове убито около полутысячи человек.
Война видоизменялась. Поэтому теперь вопрос уже шел не о партизанских действиях и отдельных стычках, а о полном уничтожении противника. Кто и кого переборет, не ясно. А православная церковь влияние в обществе имела огромное, и привлечь ее на свою сторону было очень для нас выгодно. Ведь только в одном Новочеркасске более четырехсот священнослужителей не считая многочисленных семинаристов. Так что думали не долго, и постановили отправить к находившимся в городе архиерею Гермогену и архиепископу Донскому и Новочеркасскому Митрофану войскового атамана Назарова. Он человек такой, что общий язык с ними найдет, объяснит положение дел и постарается поднять церковь на борьбу с красной чумой.
Расходились глубоко за полночь. Ночь пролетела быстро, а с утра события понеслись вперед огромными скачками. Серьезных боевых действий на линии обороны города как таковых не было. Красногвардейцы ограничивались только разведкой и обстрелом городских предместий из орудий, а голубовцы закрепились в Бессергеневской и носа оттуда не казали. Видимо, враги подтягивали к Новочеркасску основные силы, и весь этот день у нашего руководства ушел на организационные вопросы.
В полдень отпечатанные приказы Совета Обороны и Войскового Круга были расклеены по городу, и он забурлил. Генерал Смирнов, еще ночью принявший свое назначение, в течение двух часов собрал вокруг себя отряд в сто бойцов и уже с утра патрули милиции, разойдясь по Новочеркасску, приступили к ликвидации окопавшихся в столице большевистских ячеек. Поначалу дела у милиционеров шли не очень хорошо и люди не везде отнеслись с пониманием к тому, что они делают. Однако в полдень произошло событие, которое окончательно и бесповоротно склонило симпатии горожан на нашу сторону. После чего попрятавшихся по тайникам и явочным квартирам революционеров, выдавали самые обычные домохозяйки и их соседи. Событие это - молебен архиерея Гермогена «о даровании победы» казачьему оружию и всему православному воинству, и его речь перед народом. Я в это время находился неподалеку, спешил на один из интендантских складов, где обнаружились большие запасы неучтенного вещевого довольствия и боеприпасов. Проезжал мимо собора, застрял в толпе и часть речи почтенного седовласого старца в черном клобуке и с посохом в руках, услышал лично.
- Братья и сестры! - правой рукой архиерей вздымал к небу свой посох. - В этот грозный и суровый для всего православного люда и нашего возлюбленного Отечества час, когда проклятые безбожники, масоны, сектанты, жиды и еретики попирают наши святыни, нам, пастырям Церкви, негоже стоять в стороне от дел мирских. Святая Русь призывает каждого, кто верует истинно, поднять за нее оружие и встать на защиту слабых. Не время для малодушия и колебаний. Не время для того, чтобы молчаливо смотреть на реки крови и слез. Запомните и разнесите по всему городу, что равнодушие есть измена родному Отечеству, и каждый способный противостоять злу, перед людьми и Господом обязан встать на защиту родины. Отстоим оплот православия - Тихий Дон и изгоним бесовские отродья с земли, на которой нет места врагам православного люда и России. Призываю всех и каждого, кто верует в Бога, к оружию, братья и сестры! Положим, души наши и сами жизни ради правды! Благословляю вас на подвиг и говорю, что истинно, Господь дарует нам победу!
Что началось после выступления Гермогена, объяснить сложно. Какая-то истерия охватила большую часть гражданского населения Новочеркасска, и если бы красногады в этот день попытались всерьез атаковать столицу, на них даже престарелые бабульки с клюками бросались бы. Что ни говори, а в столице Войска Донского, настоящих православных, тех, кто действительно верит, очень много. По этой причине слова архиерея для них не пустой звук, а самое настоящее слово пастыря и руководство к действию. Впрочем, все это Совет Обороны и меня, в частности, касалось крайне мало, и руководство города интересовал конечный результат выступления церкви на открытую борьбу с большевизмом.
Хм! А результаты не замедлили проявиться, и первый я наблюдал спустя час после призыва архиерея к борьбе. Я уже возвращался со склада, где было оприходовано семьсот шинелей и сто двадцать тысяч патронов, и ехал по одной из окраинных улиц. Вижу, впереди меня посреди улицы стоит босой здоровенный казак в одной рубахе и армейских штанах с донскими лампасами, а в него из небольшого аккуратного домика летят самые разные вещи. Сначала это были сапоги, затем тулуп, папаха, а следом, когда я уже был рядом с ним, вещмешок с воткнутой внутрь шашкой. Казак оглядывается, видимо, неприятна ему такая сцена, где он полуголый посреди улицы. Поэтому он торопливо обувает сапоги и начинает одеваться, а из домика, подперев бока кулачками, выходит небольшого роста черноволосая миловидная женщина. Она смотрит на казака с вызовом и громко выкрикивает:
- Ишь, дармоед! Родину он защитить не желает! Иди вон из дома, и пока врага от города не отобьешь, не появляйся!
С шумом и на показ, дверь домика закрывается и слышен звук запираемой изнутри двери. Казак смотрит на дом, тяжко вздыхает, поворачивается ко мне и кивает на дверь:
- Слышь, братушка, чего случилось-то? С утра весь на хозяйстве, ремонт затеял, а баба в церковь пошла. Все хорошо, прилег передохнуть, а тут жинка вернулась и как сказилась, не жинка, а чистый бес. Взашей из дома вытолкнула и велела идти город от дьяволов и христопродавцев защищать.
- Архиерей против большевиков Крестовый поход объявил, - ответил я.
- Понятно... - протянул казак, еще раз тоскливо вздохнул, посмотрел на запертую дверь, поежился на холодном ветру, почесал бороду и спросил: - Где запись в армию ведется?
- В здании Областного Правления.
- Ну, тады, я пошел, - здоровяк закинул на плечо вещмешок и направился в центр, а я, обогнав его, помчался к штабу.
Такой вот частный случай влияния церкви и религии на народ. А если смотреть на картину в общем, то помимо добровольцев, которые пришли оборонять столицу под влиянием религиозных воззрений, город получил еще и отряд из священнослужителей. Их было немного, всех этих вчерашних батюшек, дьячков, игуменов, звонарей и певчих, всего семьдесят человек. Но это были те, кто готов драться до конца невзирая ни на что. И позже, когда этот отряд вооружили и отправили на западное направление, они так геройствовали, что даже бывалые ветераны, прошедшие мясорубку Великой войны, удивлялись их храбрости, стойкости и упорству в бою.
Всего же, за один только этот день, оборона города получила две с половиной тысячи бойцов. Люди были разбиты на роты, вооружены, по потребности, одеты, и направлены в расположение войск Биркина и Слюсарева, которые приказом Чернецова, за подписью войскового атамана, были названы 1-м и 2-м Донскими ударными полками. Это внутренние резервы города. А были еще и те, кто приходил по Аксайской переправе с левого берега, и это самые лучшие бойцы, поскольку шли они не по приказу, а по зову сердца.
Сначала, с утра пораньше, во дворе юнкерского училища появились чернецовцы и несколько десятков добровольцев. В общей численности полторы сотни испытанных и проверенных Гражданской войной воинов. К нашему сожалению, не все чернецовцы решились покинуть Добровольческую армию, а кто вернулся обратно, теперь знали точно, что назад дороги нет. Корнилов и его окружение, раньше к ним доброжелательные, обиду на отряд затаили и расценили его уход как дезертирство. Впрочем, тогда об этом особо не задумывались, ибо имелись более важные жизненные проблемы.
Встреча Чернецова со своим отрядом прошла очень тепло и сказать, что бойцы были рады видеть своего командира, значит, не сказать ничего. Отряд расквартировали в казармах училища, определили на суточный отдых, и он стал своего рода одной из основных пожарных команд городской обороны.
После чернецовцев появился генерал-майор Сидорин, начальник штаба походного атамана, который, как и Мамантов, покинул Попова и, набрав в станице Старочеркасской, чуть не перешедшей на сторону большевиков, сотню конных казаков, прибыл в столицу. Очередное подкрепление, и ему обрадовались. Да и сам Владимир Ильич Сидорин был ценным кадром, поскольку слыл хорошим штабистом, имел большой боевой опыт, являлся хорошим администратором и, как дополнение, неплохим полевым инженером и пилотом. Не беда, что самолетов у нас нет. Зато как инженер и фортификатор, в обороне города он мог пригодиться как никто иной. Поэтому уже через час после прибытия генерал-майор Сидорин был назначен начальником штаба войскового атамана Назарова. А конные казаки отправились на восточное направление, где Мамантов формировал 3-й Донской ударный полк.
До вечера с левобережья пришло еще несколько отрядов, в основном от двадцати до сорока казаков в каждом, из молодежи Манычской, Ольгинской, Богаевской, Хомутовской и даже Кагальницкой станиц. И все они, как и ранее прибывшие казаки, отправлялись на восточный боевой участок.
Вечером все замерло, город притих и затаился, чувствовалось напряжение и ожидание завтрашнего дня. Тишина. Но вот по улицам застучали подковы, и появился еще один казачий отряд. Это прибыла дружина станицы Константиновской, полторы сотни казаков во главе с генерал-лейтенантом Петром Николаевичем Красновым.
Отряд знаменитого военачальника остался в резерве, а что делать с самим Красновым наши начальники не знали. Слишком тот авторитетная фигура, да и по воинскому званию выше всех, кто находится в городе. Однако Петр Николаевич и сам все прекрасно понимал. А потому, не кичясь своим званием, не козыряя авторитетом, он предложил временно, пока для него не найдется подходящей должности, возглавить политическую и агитационную работу, и передать под его начало городскую типографию. Предложение устроило всех, поскольку помимо воинского таланта, генерал-лейтенант был довольно известным писателем и состоявшимся публицистом.
На время ситуация с главенством в Войске Донском была улажена, основные дела сделаны и город заснул. Однако ненадолго, поскольку после полуночи на реке вскрылся лед. Этот ранний ледоход, как минимум на неделю отрезал столицу от левого берега, и город оказался в полном окружении. Более подкреплений получить не удастся, связь с внешним миром прерывается и эти шесть-восемь дней, пока на реках Аксай и Дон будет идти сплав льда, защитники города должны надеяться только на себя и свои силы.
Пришло время испытаний. И утром 14-го февраля красные начали свое первое и, наверное, самое массированное наступление на Новочеркасск. Не знаю, чего там наобещали своим бойцам товарищи Петров, Сиверс и Саблин, но атаковали нас так, как если бы от этого боя зависела свобода всего мирового пролетариата.
Самые серьезные бои происходили именно на западном направлении, где противник наступал сразу по двум направлениям. Одна вражеская колонна шла вдоль реки Аксай и состояла из обычной солдатской пехоты отряда Петрова, которую хоть и с трудом, но смогли остановить. А вторая колонна двигалась на Грушевскую, и это была элита вражеских войск, революционные матросы Мокроусова и два полка латышей, которых поддерживало не менее двадцати орудий и полсотни пулеметов. Сила. И это хорошо еще, что перед своим отступлением на этом направлении, пять дней назад, уходившие с добровольцами чернецовцы, сразу в семи местах повредили железнодорожное полотно. А то бы мы совсем затосковали, а так еще и ничего, выстояли. Правда, Грушевскую, после полуторачасового боя в населенном пункте и ожесточенной рукопашной схватки, в которой впервые отличились священники, к вечеру потеряли. И на этом натиск с запада приостановился до следующего утра.
Следующим по накалу ярости и количеству жертв был северный участок, поселок Персиановка. С этого направления наступал Саблин, и первыми в атаку после непродолжительной артподготовки, эта гадина пустила не своих революционеров, а наших, доморощенных, шахтеров и горняков, которые огромной черно-серой массой валили по чистому полю, а винтовки держали, словно дубины. В итоге командующий этим участком есаул Слюсарев, подпустив их поближе, большую часть посек из пулеметов. Как и предполагалось, вчерашние мирные работяги, а ныне борцы за светлое будущее, побежали, и здесь есаул совершил ошибку, которая едва не стала роковой. Командир северного участка поднял 2-й Донской ударный полк в атаку и принялся преследовать бегущего противника. Надо сказать, что не догнал, поскольку бегали революционеры шибко быстро и, отмахав больше километра, Слюсарев остановил своих бойцов. После чего он приказал вернуться на исходные позиции. Однако было поздно. На железной дороге от Верхнегрушевской показался бронепоезд «Смерть капиталу», а в тыл нашим частям заходило полутысячи красных конников из бывшей 4-й кавалерийской дивизии.
Так бы в чистом поле и пришел конец 2-му ударному полку. Но есть люди повыше есаула Слюсарева и они тоже думку думают, как бы так сделать, чтобы впросак не попасть. Чернецов, только услышав про шахтеров, приказал конной резервной группе есаула Власова, командира славного Баклановского партизанского отряда, прибывшего из Ольгинской, выдвинуться в Персиановку и, в случае нужды, Слюсареву помощь. Поэтому, когда воины еще не окрепшего 2-го полка заметались по полю и были готовы бежать, навстречу красной коннице вылетела наша, и катастрофы удалось избежать. Хотя потери от шрапнельных выстрелов бронепоезда и схватки конных отрядов имелись. Но, в общем, все вышло хорошо, и благодаря то ли полководческому таланту, то ли просто наитию полковника Чернецова, северный боевой участок устоял.
С востока в этот день особых боевых действий, как и вчера, не велось. Голубовцы демонстрировали продвижение от Кривянки до Хотунков. Но в драку пока не лезли. Хотя по сведениям перебежчика, урядника Атаманского полка, кстати, первого с вражеской стороны, к противнику подошло подкрепление. Трак что сейчас у бывшего войскового старшины больше тысячи сабель и пять орудий.
Вот так прошел день начала вражеского наступления на столицу Войска Донского, и лично для меня он был спокойным. Я постоянно находился при штабе, исполнял какие-то поручения вышестоящих начальников, и был готов выдвинуться с чернецовцами на самый опасный участок. Однако своим чередом наступил вечер, а партизаны по-прежнему находились в резерве. И только к вечеру, часам к четырем, поступил приказ выдвинуться на западный участок. Готовилась ночная атака на захваченную врагом Грушевскую и такие отличные бойцы как партизаны полковника Чернецова в бою против матросов и латышей просто необходимы.
План новизной не блистал и был обычным. Получивший подкрепления 1-й полк, чернецовцы и сводная офицерская группа, позже ставшая отдельным батальоном, тремя колоннами перед рассветом атакует Грушевскую. А конница Власова обходит станицу с тыла и бьет всех, кто будет драпать на Ростов. Я отправился с конницей Власова, мог бы и в штабе пересидеть, никто не попрекнул бы, но хотелось боя, и Чернецов меня отпустил.
Снова ночь. Близится рассвет. Немного подмораживает. И конные сотни казаков, как ни странно, без сопротивления и не обнаруженные боевыми вражескими дозорами, обходят Грушевскую и группируются за станицей, невдалеке от пустынной дороги на Ростов. Мы стоим в широкой неглубокой балке, которая скрывает нас от глаз вражеских патрулей. Коней держим в поводу, ждем начала сражения за потерянную вчера станицу, ожидаем стрельбу и взрывы, но звуки боя, как всегда, неожиданны.
Забахали гранаты, забились в истерике пулеметы, защелкали винтовки, и несколько раз выстрелило орудие. Проходит час, а из станицы никто не бежит. Зато по дороге на подкрепление к красным спешит пехотная колонна в пять сотен бойцов и с нею три артиллерийских орудия. Понятно, что атака наших войск захлебнулась, сломать матросов и латышей не получается. Конным в станицу лезть нельзя, а вот разбить вражеское подкрепление мы сможем. Так я думаю. Однако в моих советах никто не нуждается, ибо Власов командир опытный, и он отдает команду:
- Отряд сади-сь! - мы запрыгиваем в седла и следующая команда: - Наметом за мно-ой!
Ударили по земле кованые копыта. Заскрежетали вынимаемые из ножен боевые клинки. Мы выскакиваем из балки и мчимся к дороге. Впереди Власов, а за ним остальные и страшна казачья лава, неожиданно появляющаяся перед противником неким смешением людей, коней и оголенных клинков. Мало чем от нее можно защититься, только если крепким каре или пулеметами. Но на все это необходимо время, а вот его-то мы противнику давать не собирается.
Мы врубаемся в походные порядки вражеской колонны, и свистят молодецки шашки, и кромсают они головы людей, пришедших за нашими жизнями.
Раз! Тяжелый клинок рубит лицо пожилого мужика в плотном коричневом тулупе.
Два! Высокорослый голубоглазый блондин в светло-зеленом полушубке, новенькой серой папахе и кожаных сапогах, не иначе латыш, ставит винтовкой блок и уберегает свою голову от моего удара. Но позади моего противника молодой казачок, на лету подсекает его шею, и он все же падает наземь.
Три! Еще один красногад. Видимо, командир, плотненький дяденька, только у него кожаная тужурка на меху, взобрался на зарядный ящик и целится из пистолета во Власова, который как медведь, рычит и рубит вражеских пехотинцев в капусту. Еще миг и он выстрелит. Однако я толкаю своего коня вперед, и он, ударившись грудью в повозку, сильно ее покачнул. Вражеский командир шатается и пытается удержать равновесие, но я подаюсь телом вперед, и острие шашки чертит на вражеском горле кровавую борозду.
Кажется, бой длится всего миг, а на деле, чтобы уничтожить и распылить вражескую колонну, у нас уходит четверть часа. После чего мы торопливо собирает трофеи, забираем орудия и, по дуге обходя Грушевскую, из которой отступают наши войска, направляемся в сторону Новочеркасска.

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #22 : 17 Июль 2016, 09:52:43 »
Дон. Февраль 1918 года.

Штабс-капитан Николай Артемьев покинул станицу Терновскую и приютивший его дом Черноморцев при первой же возможности. И на подаренном казаками справном коньке, с винтовкой и ковровой сумкой, в которой находились припасы, патроны и теплая одежда, он направился на Дон. Офицер спешил к своему непосредственному начальнику, генералу от инфантерии Михаилу Васильевичу Алексееву, туда, где вершились большие дела, и Добровольческая армия собирала силы для изгнания большевиков из центра России.
Однако, несмотря на спешку, он был осторожен. В станицы и хутора Артемьев старался не заезжать, двигался исключительно балками и оврагами. И только благодаря этому он не попался ни одному из многочисленных красных конных разъездов, которые, по неизвестной ему причине, патрулировали степь и присматривали за всеми основными дорогами между казачьими поселениями. Хотя, какие там дороги? Одно название. Грязные колеи в черноземе, вот и все. По-хорошему, если хочешь в конце зимы или весной быстро добраться из одного населенного пункта Кубани или Дона в другой, проще передвигаться по целине, где с осени сохранились остатки травяного покрова.
Впрочем, не об этом речь. На пятый день своего путешествия штабс-капитана все же заметили, а случилось это невдалеке от донской станицы Егорлыкской. На балку, где он ночевал, выходили сразу два красных патруля. И спасая свою жизнь, бросив костерок, на котором готовил себе завтрак, Артемьев вскочил на коня и помчался в сторону станицы. Почему он так сделал, если еще вчера опасался в нее войти? Ответ на поверхности. В степи штабс-капитан жертва, с которой никто церемониться не станет. Красные сразу поймут, кто он таков. После чего, скорее всего, пристрелят его, а оружие, коня и лошадь поделят между собой. А в станице должна быть какая-то власть, атаман, ревком или назначенный большевиками человек. Следовательно, шансы уцелеть в поселении гораздо выше, чем в степи. Это факт. Так думал Артемьев, и он не прогадал.
Однако штабс-капитан не знал того, что вечером минувшего дня в Егорлыкскую вошли части Добровольческой армии, которая направлялась в сторону Кубани. Поэтому когда погоня неожиданно легко отстала, а он влетел на околицу поселения, где его встретили знакомые по Ростову офицеры, удивлению Артемьева не было границ. И первая мысль, которая посетила его, при известии о падении Ростова, о жене и ребенке, которые остались в занятом большевиками городе. Как они там? Однако вскоре, под напором впечатлений от встречи со своими братьями по оружию, узнав о причинах, которые вели добровольцев на Кубань, когда он увидел, в каком бедственном положении находится Белая Гвардия, пришли новые вопросы. Почему был оставлен Ростов, узловой транспортный узел Юга России, где находились огромные запасы амуниции и вооружения, госпиталь с сотнями раненых и золотой запас? Вразумительного ответа нет. Зачем тысячи людей вместе с обозом и гражданскими людьми спешат в Екатеринодар, где их никто не ждет? Снова какой-то бред. Как получилось, что у добровольцев не налажена разведка, и никто из высшего командного состава Добровольческой армии не знает, что творится в станицах на пути их движения? Молчание. Есть ли у кого-то из генералов Белого Движения четкие планы на будущее? Недоуменные взгляды бойцов Офицерского полка и только.
Артемьев, который за то время, что находился в доме Черноморцев, про казаков и настроения в их среде узнал немало. И он понимал - местные жители добровольцам не обрадуются, поскольку большинство казаков надеялось, что все наладится само собой. Останется старая власть или придет новая, для них было не очень важно. Царь отрекся, Временное Правительство разогнали, и что с того? Хлеб растить все равно надо, и армия стране, какой бы она ни была, нужна. Так что казаки не пропадут. А добровольцы тянули за собой войну и идущих по следу красногвардейцев, а значит, гостями они были нежеланными. Именно так думали местные жители, и штабс-капитан осознавал это очень хорошо. Поэтому он задавал вопросы, в душе надеясь узнать нечто, что сможет успокоить его. Но ничего подобного офицер не услышал. Все стандартно. Мы идем на юг. Там нас встретят с радостью и Кубанская Рада, естественно, сама кинется в объятья Корнилова и Алексеева. Всем наличным составом кубанское правительство приникнет к их пропахшим порохом и дымом шинелям. И как по мановению волшебной палочки, тысячи бойцов вступят в Добровольческую армию, и начнется освобождение России.
Все это Артемьева не устраивало. Слишком зыбко и неопределенно. И он направился на доклад к генералу от инфантерии Алексееву, который, как ему сказали, был болен, но держался молодцом, армию не покидал, ехал в закрытом экипаже, а на привалах всегда находился на одном месте, поближе к теплу. Где квартирует главный организатор Добровольческой армии, ее казначей и один из основных идеологов Белого Движения, штабс-капитану указали. И пройдя по грязной, истоптанной колесами, копытами, сапогами и ботинками улице, офицер вошел в один из домов, над которым на слабом ветру колыхалось трехцветное знамя. Он порывался сходу броситься к Алексееву и всерьез поговорить с ним. Однако с ним беседовал генерал Деникин, пожилой, худощавый и небритый мужчина в черном гражданском пальто и шапке-ушанке. И пока Артемьев ждал возможности пообщаться со своим патроном, он смог немного успокоиться, собрался, еще раз все обдумал и пришел к выводу, что торопиться не надо.
Алексеев, которого штабс-капитан знал уже несколько лет, человеком был непростым. Он всегда находился в гуще событий, но старался быть сам по себе, преследовал одному ему известные цели и любил интригу. В целом, если абстрагироваться и посмотреть на него со стороны, в Белом Движении он являлся фигурой весьма противоречивой. Вспомнить хотя бы тот факт, что именно он был первым генералом императорской армии, кто попросил Николая Второго, «Ради Единства Всей Страны в Грозное Время Войны», отречься от престола, и в конце своей телеграммы к командующим фронтам добавил «Упорство же Государя Способно Вызвать Кровопролитие». Кроме того, именно он в свое время принял руководство Ставкой и арестовал Корнилова, а потом опекал его в Быховской тюрьме, по сути, ведя двойную, если не тройную, игру. В дополнение к этому, в жизни генерал весьма резок и не любит, когда нижестоящие воинские чины ему перечили. Так что прежде чем лезть со своим мнением к Алексееву, штабс-капитану следовало крепко подумать, а стоит ли это делать. Поэтому к моменту, когда Деникин накинул на плечо стоящий у двери кавалерийский карабин и вышел на улицу, офицер уже не торопился донести до вышестоящего начальника свое категорическое мнение.
Михаил Васильевич лежал на кровати, которая находилась рядом с большой печью. От нее по всему дому расходилось тепло, но закутанный в два одеяла генерал все равно мерз. Выглядел он неважно. Усы обвисли, лицо бледное, глаза слезятся, губы еле заметно подрагивают, а вокруг носа сильное покраснение. И сейчас генерал от инфантерии ничем не напоминал Артемьеву того несгибаемого уверенного в себе вождя, который посылал его с письмом в Екатеринодар. Просто старый и уставший человек, который болеет, вот и все. Но видимость обманчива, да и субординацию в Добровольческой армии никто не отменял, а потому штабс-капитан действовал как обычно. Он четко доложил генералу о своем прибытии, сообщил о встречах с лидерами Кубанской Рады, и в конце высказал мысль, что на юге добровольцам делать нечего. Более развернуто свои соображения офицер излагать не стал, и правильно сделал. Так как Алексеев приподнялся на локте, шмыгнул носом и просипел:
- Это не вашего ума дело, штабс-капитан Артемьев.
- Так точно! - офицер вскочил с табуретки, на которой сидел, и вытянулся по стойке «смирно».
- Ладно, - генерал снова упал на подушку, - не тянись. Про то, что нас здесь не любят и не ждут, мы уже знаем. Казаки в добровольцев пальцами тыкают, и идти следом не желают. Но это и понятно. Кто мы для них? Элита старой императорской армии, которая, по их мнению, способствовала революции, отречению царя и развалу страны, а теперь пытается отыграть все назад. С их стороны все выглядит именно таким образом. Но они недооценивают всей опасности от большевиков, а значит, поплатятся за это кровью и в итоге все равно возьмутся за оружие. А тут мы, символ борьбы с красными. Поэтому они все равно придут к нам. А пока необходимо ждать, Артемьев, верить и надеяться, что Бог не оставит нас и народ поднимется на борьбу. Более никаких надежд нет.
Почувствовав, что сегодня генерал настроен достаточно мирно, наверное, сказывалась болезнь, штабс-капитан, который вновь присел на табурет, спросил:
- Господин генерал, а почему мы не стали держаться за Ростов? Ведь в декабре прошлого года все к тому и шло?
- Причин много. Превосходство противника в силах. Сильное большевистское подполье в Ростове. Недовольство казаков. Слабость Калединского правительственного аппарата и нерешительность самого войскового атамана. Но самое главное - наша неготовность идти на крайние меры ради достижения необходимого результата. Не хватило мне и Лавру Георгиевичу моральных сил, чтобы превратить мирный город в поле боя. Поэтому мы ушли. И не для того, чтобы погибнуть, как думают некоторые разочарованные в наших идеях офицеры и интеллигенты, которые, словно крысы, разбежались по углам. А для того чтобы вернуться победителями.
- А Новочеркасск? Почему за него не дрались?
- Был слух, что Чернецов вернулся. И что с того? Вчерашний есаул не сможет сдержать красных. Это ясно. А если бы мы вернулись обратно в город, только загубили бы всю нашу невеликую числом армию. Понимаешь меня, Артемьев?
- Да, Михаил Васильевич.
- А веришь мне?
- Конечно.
- Это хорошо. У меня на тебя большие планы, - генерал помедлил и спросил порученца: - Итак, штабс-капитан, ты с нами или попробуешь в Ростов пробраться?
Артемьев знал, что Алексеев не любит, когда подчиненные долго раздумывают над его вопросами, и ответил автоматически:
- Я с вами, Михаил Васильевич.
Слова вылетели, и они были услышаны. А сердце Артемьева при этом вздрогнуло. И невольно офицер подумал, что своим ответом он только что отрекся от Лизоньки и маленького Ростика. Он предал семью ради Идеи. Но офицер напомнил себе, что давал присягу и клялся исполнять все приказы непосредственных начальников. Это напоминание моментально воздвигло между ним и родными некий невидимый и неосязаемый барьер, и неприятная мысль была тут же откинута прочь. После чего внешне невозмутимый штабс-капитан посмотрел на Алексеева. А генерал отметил, что офицер не колебался, удовлетворенно кивнул, и произнес:
- Можете идти, штабс-капитан. Пока будьте с Офицерским полком, а если понадобитесь, я вас вызову.
- Слушаюсь, господин генерал!
Офицер коротко кивнул, покинул Алексеева и спустя полчаса стал рядовым стрелком 1-й роты, 1-го батальона Офицерского полка Добровольческой армии. Он сделал выбор и уже не сомневался в правильности своего поступка. Артемьев получил приказ, и этого ему хватало. Впереди были грязные степные дороги, холод, голод и бои с красногвардейцами. И все, что ему оставалось, надеяться на Бога и свою умницу жену, которая должна догадаться, что не стоит афишировать свое происхождение и кто ее муж.

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #23 : 17 Июль 2016, 09:53:28 »
Новочеркасск. Февраль. 1918 года.

После боя за Грушевскую, происходил разбор операции, и выяснилось, почему она пошла совсем не так, как планировалась изначально. Как ни странно, но виной тому оказались чернецовцы, которые после отступления из-под Каменской два раза сталкивались с матросами Мокроусова и оба раза им неплохо наваляли. Первый раз на станции Зверево, когда захватили и расстреляли вражеских разведчиков, в том числе одну женщину. А второй раз на станции Каменоломня, когда налетели на нее ночным набегом и, несмотря на бронепоезд, имевшийся у матросов, смогли нанести им существенные потери и, потеряв двух человек, отойти. Как следствие, после всего этого бойцы 1-го Черноморского революционного отряда заинтересовались, кто же такие партизаны Чернецова и объявили им свою войну, отдельную, без правил и законов, до полного истребления противника.
И вот, когда перед рассветом наши войска атаковали Грушевскую и погнали стоявших на окраине матросов, мальчишки, как это часто бывает, из бравады, затянули «Журавля». А кто поет такие песни, мокроусовцы знали уже очень хорошо. И над темной бушлатной массой бегущих людей в тельниках и бескозырках, пронеслось: «Полундра, братва! Все назад!» Паника в рядах врага исчезла. Матросики развернулись, и завязался серьезный бой, который дал время подтянуться латышам. Врагов было больше, а потому, заняв только две крайних улицы, командующий западным участком полковник Биркин принял решение отступить.
Так закончилась боевая операция в Грушевской. Она не прошла, как намечено, но все равно оправдала себя, поскольку при бое была уничтожена почти вся вражеская артиллерия, а два орудия неугомонные чернецовцы при помощи офицеров сводной группы притянули в город. Опять же конный отряд Власова одержал славную победу и захватил неплохие трофеи.
В общем, ночь прошла хорошо и вполне удачно. Отряды Сиверса потеряли большую часть тяжелых огневых средств, понесли серьезные потери, и наступление на город притормозили. Точно так же поступил и Петров, который не мог положиться на стойкость своих солдатиков. Про бригаду, как она теперь называлась у красных, Голубова, и говорить не стоит. Та же ситуация, что в предыдущие дни, и от него к нам перебежало еще пять казаков. Поэтому единственный, кто попытался попробовать нашу оборону на зуб, был товарищ Саблин со своим бронепоездом, который из-за поврежденного железнодорожного полотна не мог подойти к Персиановке вплотную, но имел возможность навесным огнем обстреливать окраины поселка...
Вечером, сидя в опустевшем штабе, я смазывал новенький трофейный «наган», который добыл с тела вражеского командира и вспоминал прошедший день. В этот момент в помещение вошел Чернецов, который ходил на допрос пленных красногвардейцев и вел разговор с перебежчиками из голубовцев.
Полковник скинул на один из столов полушубок, присел в кресло напротив меня, устало откинулся на спинку кресла и выдохнул:
- Мерзость.
- Что именно, командир? - задал я ему резонный вопрос.
- Вся это война и братоубийственная бойня.
- Это понятно. Что пленные говорят?
- Для нас ничего нового. Один только сопит и лозунгами сыпет. А другой, наоборот, все что знает, рассказывает. Однако знает он мало, а потому не интересен.
- А голубовцы?
Полковник поморщился:
- Эти кое-что поведали. Представляешь, по станицам агитаторы ходят и обещают, что при большевиках все казаки, которые их поддержали, будут привилегированной кастой. Им прирежут земельки, жизнь настанет красивая и дешевая, а ситец будет стоить всего пять алтын.
- Да-а-а, - теперь уже я улыбнулся, - знают большевики, что сказать.
- Это точно и недавно, как задаток, изменникам прислали больше тридцати тысяч комплектов обмундирования, много обуви, мануфактуры всякой и разной, да денег отсыпали щедро. Вроде как взятка, чтобы совесть не зудела.
- А про левый берег, что говорят?
- Много чего говорят. Попов к калмыкам отошел и свои отряды усиливает. Добровольцы на Кубань ушли. А революционные полки, что возле Батайска стояли, разбежались кто куда. Не рады на левом берегу большевикам, да и некогда им там порядки свои устанавливать - все силы на нас кинули. Опять же слухи, что они в Ростове творят, уже по всем округам разлетелись, - Чернецов замолчал, полуприкрыл глаза, и спросил: - Что думаешь, Костя, выиграют большевики эту войну?
С ответом я помедлил, думал, как и что сказать командиру, собрал «наган», отодвинул его на тряпице в сторону и только тогда заговорил:
- Если все останется, как есть, то да. Мы можем продержаться год, два, три. А потом нас все равно в гробы загонят или заставят заграницу бежать.
- И чем же они лучше нас?
- У них есть идея, ради которой они готовы пойти на все.
- И у нас она есть.
- Наша идея иного рода, уберечь родину и свой народ, и мы бережем, что вокруг нас. А они нет, поскольку конечной целью всего их движения является установление большевистской власти на всей планете. Что такое Россия по сравнению со всем миром? Для нас все, а для них пыль и промежуточный этап, на котором они должны взять под контроль страну, накопить силы и продолжить экспансию. Поэтому они никого жалеть не станут и для достижения своей цели приложат любые силы, пойдут на любые жертвы. Посмотри, кто против нас дерется. Ведь самих по себе большевиков, настоящих коммунаров и комиссаров, немного. Кого мы видим перед собой? Латышей, которых за золото купили. Вольницу морскую. Солдат, которые хотят домой. Работяг оболваненных и казаков Голубова, с их будущими привилегиями и счастливым житьем. И так, повсеместно. Они каждому дают и обещают, чего он более всего желает. Крестьяне мечтают о земле? Берите, все ваше. Рабочие недовольны трудовым законодательством? Давайте, сочиняйте, а мы подпишем и узаконим. Националисты хотят от империи отделиться? Пожалуйста, вот вам право на самоопределение. Уголовники мечтают о воле? Гуляй, братва, грабь - награбленное, меси белую кость и всех к ногтю. Германии нужен мир на востоке? Мы согласны. Евреи желают отмены черты оседлости и власти? Давайте к нам, господа угнетенный прежним режимом народ, а то, видите ли, нам надо новый госаппарат создавать, а чиновники работать не хотят...
Я мог бы еще долго продолжать и расписывать все преимущества большевистской системы, кое-какие мысли по этой теме имелись. Но Чернецов приподнял руку и остановил меня:
- О чем ты говоришь, я понял, и твоя точка зрения мне ясна. Однако от таких слов руки опускаются, и приходит мысль, что шансов на победу у нас нет. Неужели народ не поднимется на борьбу и не поймет, что ему уготовано?
- А кто его поднимет, командир? Ты вспомни 12-е число, когда мы в Новочеркасск, прибыли. Ведь не окажись ты в этот момент в столице, то конец городу и Войсковой Круг сдал бы его красным казакам, а те за собой чекистов привели бы. Как итог, второй Ростов с его репрессиями, попавшая к большевикам золотая казна, да склады с вооружением и припасами.
- Ты прям из меня героя делаешь.
- Если так и есть, чего скрывать? Тут излишняя скромность ни к чему. С утра в городе сорок генералов было, десяток штабов и под сотню представителей Войскового Круга вместе с атаманом. И что? Да ничего. Ни один не решился объявить, что он готов удержать город, и только ты за это взялся. Так что полковник Василий Чернецов уже не сам по себе, а символ борьбы с большевизмом и лидер казачьих сил.
Снова молчание и следующий вопрос:
- Что мы можем противопоставить большевикам и как нам победить?
- Командир, ты и сам все прекрасно понимаешь.
- И все же, твое мнение мне интересно. Ведь не абы кто, а именно ты меня из-под Каменской вытянул и суждения у тебя здравые.
- Раз спрашиваешь, отвечу. Чтобы красных одолеть, надо быть такими же, как они.
- Объяснись, - взгляд Чернецова направлен прямо в мою переносицу.
- Необходимо быть более жестким в жизни и более гибким в политике, брать власть в свои руки и не отдавать чиновникам, которые при Каледине были. Всем и все обещать, но исполнять только то, что возможно. Плевать на чьи-то там законы, приличия и амбиции. Есть цели - разбить большевиков, освободить Дон, очистить наши исконные территории, взять Москву и установить в ней хоть какую-то лояльную по отношению к казачеству власть. А значит, надо добиваться их претворения в жизнь всеми доступными силами и средствами. Пока, даже, несмотря на все запасы Российской империи и огромное количество интернационалистов, большевики еще не очень сильны, и мы можем нанести по нашим противникам такой удар, от которого они не оправятся и с ними смогут справиться добровольцы. И нам придется не отсиживаться в обороне, а наступать. Не держаться за населенные пункты, а делать то, что предки делали, обходя укрепленные места и точки сопротивления, проникать в центр и уничтожать врага в его логове. Казаки устали от войны, и только молодежь рвется в бой, а потому я мыслю так, что в течение лета-осени этого года мы должны напрячься, провести одно победоносное наступление и победить. Если не выйдет, придется собирать мешок с добром и золотишком, да поближе к морю перебираться, чтобы на последний баркас заграницу успеть.
- Мысли твои, Костя, как и у Краснова. Дойти до Москвы, установить законную власть и, до времени оставаясь независимыми, ждать, пока появится новый царь-батюшка или какая-то серьезная сила, которая сможет удержать власть в своих руках.
- Хитро. Царя вряд ли народ теперь признает, на дворе не начало семнадцатого года, а временная независимость и широкая автономия, считай, что настоящая в будущем. Идти вместе с Россией, но гнуть свою политическую линию. Вполне осуществимо, и Петр Николаевич человек умный, тут не дать и не взять.
- Ты с ним уже общался?
- Нет. У него своя епархия, а у меня своя. Да и кто таков подъесаул Черноморец, чтобы с генерал-лейтенантом общаться? Вроде как не по чину.
- Это не беда и чины дело наживное. Тем более что с завтрашнего дня ты есаул.
- Отлично, но я ведь по Кубанскому войску прохожу. Как же так?
- Все пустое. Сам ведь говоришь, что надо меньше внимания обращать на неугодные законы и старые условности. А сейчас, когда война у нас Гражданская, можешь себя хоть генералом назначить. Если есть за тобой сила, тебя признают в любом случае.
- Только вот силы за мной пока нет.
- Тоже дело поправимое. Завтра по городу облава начнется, будем уклонистов и дезертиров выискивать, вот с них-то себе отряд и наберешь. Вижу, что не по тебе штабная работа, все время на волю просишься, а раз так, то воюй.
- Вот цэ дило, будет мне теперь настоящая работа. Насколько я понимаю, народ, который завтра отловим, будет кидаться на самые опасные участки обороны?
- Да. Хватит, не в бирюльки играем. В Ростове сколько офицеров оставалось, могли отстоять город, а теперь они на свалках, с пулей в голове валяются, или большевикам служат. Не захотели добровольно за Отечество воевать, пусть теперь под пулеметами в атаку идут.
- А что церковь?
- Благословила и завтра, вместе с милицией и партизанами, которые будут облаву проводить, для успокоения народа и во избежание лишней стрельбы, священники пойдут.
- Ясно. Вот только почему меня командиром отряда назначают, ведь и помимо моей кандидатуры в городе офицеров много?
- Причин для этого несколько. Во-первых, ты не местный житель, а у уклонистов в Новочеркасске родня. Во-вторых, за эти дни есаул Черноморец личностью в Новочеркасске стал известной, спаситель Чернецова, партизан и лихой рубака, уже показавший себя в бою. Третья причина, самая главная, я тебе верю как самому себе, и знаю, что ты не отступишь и не сдашься, а что приказали все исполнишь...
Вот так я узнал о своем новом назначении. А утром 16-го числа все перекрестки города находились под контролем конницы Власова, а чернецовцы и милиция генерала Смирнова, как и запланировано, в сопровождении священнослужителей, десятью отрядами начали обходить дом за домом и выявлять отсиживающихся по подвалам годных к войне мужчин. Про кого-то соседи сообщили, кто-то сам засветился, а про иных не знали, но догадывались. Обошлось почти без стрельбы. Только в одном месте, недобитый коммунар, живущий у своей любовницы, попытался оказать сопротивление. Но его быстро застрелили, и это был единственный серьезный эксцесс.
Все время, пока шла облава, я находился в здании Областного Правительства и принимал своих будущих бойцов, которых постоянно приводили под конвоем милиционеры. Восемь часов подряд проходила эта спланированная по-военному операция. И к четырем часам пополудни в моем отряде, который получил название «Новочеркасской боевой исправительной дружины», насчитывалось без малого семь сотен уклонистов. Кроме них было двадцать командиров из партизан, десять медсестер, отдельный пулеметный взвод и набранная из стариков конная охранная полусотня. Войско такое, что большевики могли бы нас на смех поднять. Однако я не унывал, ведь можно на все происходящее и с другой стороны посмотреть, что у меня в подчинении не слабаки какие-то и трусы, а элита прежнего донского общества. Одних только бывших калединских министров трое, а еще их помощники, семь человек, да юристы всякие, да представители каких-то непонятных торговых фирм, чиновники и коммерсанты, и такого народа половина. А остальные бойцы профессиональные дезертиры, то есть граждане, умеющие неплохо бегать и прятаться, а главное - способных на поступок. Чем не гвардия, особенно с пулеметами в тылу?
В семнадцать ноль-ноль я доложил Совету Обороны, что дружина к бою готова, винтовки получены, патроны розданы, и люди, пусть не рвутся в бой, но воевать будут. Принимавший доклад Поляков удовлетворенно кивнул, внес мой отряд в список находящихся в резерве подразделений, поздравил с присвоением звания - есаул и определил находиться нам в городских казармах.
Так прошел еще один день, а за ним другой и третий. На окраинах города шли ожесточенные бои, а мой отряд, в котором полным ходом шло обучение будущих бойцов, был не востребован. Со дня на день на реке должен прекратиться ледоход, появится связь с левобережьем и к нам подойдут подкрепления. Поэтому я начинал думать, что находящаяся под моим началом исправительная дружина в ближайшее время в боевые действия не вступит, и участие уклонистов понадобится только во время нашего контрнаступления, которое уже планируется в штабах. Однако настало утро 19-го февраля, и меня вызвали на северный боевой участок.
На НП Слюсарева, которое располагалось в одном из крепких домов на окраине Персиановки, помимо меня находились Чернецов и сам командир 1-го Донского полка. Они разглядывали вражеские позиции в поле, и я присоединился к ним. Первое, что бросается в глаза, облепленный людьми, находящийся всего в полукилометре от поселка вражеский бронепоезд «Смерть капиталу», ведущий огонь по нашим окопам. Почему молчит наша артиллерия, и как так получилось, что враг смог без помех восстановить подорванное железнодорожное полотно и подойти почти вплотную, не ясно, но думаю, командир все объяснит. Поворачиваюсь к Чернецову и спрашиваю:
- Что не так, господин полковник?
- Люди вокруг бронепоезда.
- Вражеская пехота - это понятно. Правда, бестолковая какая-то и разноцветная.
- Там вперемешку с латышами, заложники из Ростова, дети и жены офицеров. Начнем стрелять, неизбежно и подневольных заденем, а этого нам никто не простит. Да и мы сами себе подобного не простим.
- Что требуется от моей дружины?
- На ночь красные оставляют напротив наших позиций батальон пехоты. А бронепоезд под прикрытием заложников отходит на Верхнегрушевский. На полустанке у красных база и там они до утра отдыхают. Пленники в чистом поле, а большевики в эшелонах. Твоя задача этой ночью произвести нападение на Верхнегрушевский, взорвать бронепоезд и уничтожить железнодорожные пути.
- А заложники?
- Как доносят перебежчики из казаков, они от станции метрах в трехстах, в летних загонах на овчарне, и их освобождением займется конница Власова. Удастся твой налет или нет, а людей мы все равно вытащим.
- Помимо Власова еще кто-то будет?
- Команда саперов с подрывными зарядами и две сотни офицеров. Задача твоей дружины пойти вперед и пробить подрывникам путь к бронепоезду.
- С моим личным составом это дело трудное и на полустанке может быть засада.
- Потому и посылаем, кого не сильно жалко, а насчет трудностей, они у всех.
Таким было первое боевое задание «Новочеркасской боевой исправительной дружины». День бойцы отдыхали, а к вечеру выдвинулись к Персиановке. Я вышел перед строем и произнес, как мне показалось, зажигательную речь, смысл которой сводился к тому, что кто отступит, тому не жить, не пулеметы достанут, так красные расстреляют. Закончил же свое выступление словами о том, что девиз: «Победа или смерть!», для исправленцев не пустой звук, а настоящее руководство к действию. Народ на мои слова угрюмо загудел, а один из бойцов даже заплакал. Кажется, это был бывший банкир Феодосий Копушин.
Как только стемнело, в сопровождении охранной полусотни стариков и дальних дозоров конницы Власова, дружина обогнула Персиановку по правому флангу и вышла в зимнюю степь. Бойцы шли не очень хорошо, много непривычных к дальним прогулкам людей, но к полуночи мы все же вышли к Новогрушевскому полустанку.
Рубеж, на котором мы концентрировались для атаки, находился в полутора километрах от расположения противника. Мой отряд добрался почти без потерь, всего семерых бойцов недосчитались. Люди более-менее к бою готовы, и к нам подскакал Власов.
- Костя! - окликнул он меня в темноте. - Черноморец, ты где?
- Чего? - я подошел к нему.
- Мы вражеские секреты сняли, путь тебе открыт. На полустанке пять эшелонов, три с нашей стороны и два с противоположной. Бронепоезд между ними. Мои волчата из разведки подошли почти вплотную, и донесли, что там гулянка идет, баян играет, песни пьяные и самогон рекой.
- С чего бы это?
- Пленные большевики говорят, что товарищ Сиверс сделал товарищу Саблину и его героическим революционным борцам за свободу подарок, прислал сотню свежих баб из ростовских заложников. По-хорошему, мои казаки и сами управятся, заложников освободят и саперов к бронепоезду доведут. Может быть, отведешь своих, а мне офицеров и пулеметы оставишь?
- Нет. Раз так сложилось, что момент для атаки хороший, этим надо воспользоваться и своих бойцов обстрелять.
- Как знаешь, Черноморец, атака через пятнадцать минут.
- Отлично, начинаю выдвигаться.
Сам бой описывать не буду, вполне нормальное ночное боестолкновение, во время которого кругом царит неразбериха, идет суматошная стрельба и кто свой, а кто чужой, разобраться бывает проблематично. Скажу только, что мои бойцы второго сорта с поставленной задачей справились, может быть от страха, но все, что изначально намечалось сделать, они сделали хорошо. После чего, подорвав вражеский бронепоезд и повредив железнодорожные пути, дружина отошла в поле, взяла под охрану триста пятьдесят освобожденных заложников и к утру была в Персиановке.
Здесь, когда уже рассвело, я смог подробно разглядеть людей, которые находились в плену у красных, и зрелище не из приятных, поскольку не было среди них такого, у кого не имелось бы на теле ран. Все это скопище гражданских и еще несколько дней назад, не принимавших никакого участия в Гражданской войне людей, сидело возле развалин какого-то дома и практически не шевелилось. Они ничего не хотели, не плакали, не голосили и не требовали к себе внимания. Просто сидели и тупо ждали команду, которая указала бы им, что они должны делать дальше.
Как можно из разумного существа сделать растение я знал, все же на Кавказе воевал, и сам многие пыточные приемы горцев, курдов и турков мог использовать без угрызений совести. Но все это касалось воинов, людей, профессия которых война, а здесь были совершенно обычные люди. Вот сидит пожилой и абсолютно седой дедушка, может быть, чиновник или профессор. Рядом с ним, в оборванной в хлам одежде молодой парень, скорее всего, студент или кадет. А за ними, спрятавшись за спинами, старушка в платке и душегрейке. Прохожу мимо и, неожиданно для меня, эта пожилая женщина, испуганно выглядывающая из-за плеча «студента», подает голос:
- Подъесаул Черноморец?
Резко обернувшись, я пристально всматриваюсь в лицо старушки. Голос знаком, а вот внешность совершенно неизвестна. Проходит несколько секунд, и я все же узнаю эту женщину, которая оказывается Лизаветой Алексеевной Артемьевой. Как же она изменилась и куда подевалась та ослепительная строгая красавица, с которой меньше двух месяцев назад я пил чай? Черт! Будь проклята эта война, из-за которой страдают мирные люди, и будь прокляты большевики, принесшие в наши края не просто смерть, а издевательства и мучения, превращающие молодых женщин в старух!
- Лизавета Алексеевна, что с вами произошло?! Где ваш ребенок?! - присев на корточки перед Артемьевой, спросил я.
Ответа нет, и только полный горести взгляд, неизбывная тоска, навечно поселившаяся в них, и слезы, которые сами собой катятся по щекам Артемьевой, говорят о том, что с ней произошло. Ну и что тут сделаешь? Да и надо ли что-то делать помимо того, что уже происходит? Все что я могу - отправить жену офицера в дом купца Зуева и написать записку Анне Ерофеевне, с просьбой помочь повредившейся в уме женщине. Бог даст, она придет в себя и сможет как-то жить дальше. А мне остается продолжать войну и стремиться, чтобы подобных трагедий происходило как можно меньше.

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #24 : 17 Июль 2016, 09:54:04 »
Дон. Февраль 1918 года.

Новый рабочий день начинался для Василия Котова с того, что его разбудил старший товарищ из структуры ВЧК Абрам Хейфец, который огорошил моряка совершенно неожиданным вопросом:
- Котов, ты русский?
- Абрам, а к чему ты это спрашиваешь? - садясь на кушетку и протирая заспанные глаза, поинтересовался Василий.
- Надо, - Хейфец присел рядом.
- Ну, русский, - ответил Котов.
- Это очень хорошо. Значит, в командировку поедешь.
- Куда? В Таганрог?
- Нет. В Таганроге чекистов хватает, и после того как там генерала Ренненкампфа исполнили, в городе тихо. Поведешь бронепоезд на станцию Куберле, окажешь поддержку местным отрядам Красной Гвардии и присмотришься к командирам соединений.
- А где эта самая станция и, причем здесь моя национальность?
Абрам Хейфец, курчавый полноватый брюнет сорока пяти лет, оставивший немало своего здоровья на царских каторгах и тюремных пересылках, снял с носа пенсне, стал протирать его стекла белоснежным платочком и пояснил:
- Станция эта в Сальских степях, по которым сейчас атаман Попов бегает. А национальность нужна для того, чтобы казаки и иногородние, которые за красными командирами пошли, тебя за своего приняли. А то белые гады еврейский вопрос при каждом удобном случае вспоминают, и у несознательного темного народа, особенно у рядовых казаков, что ни большевик, так обязательно жид пархатый. Кто-то подобное воспринимает с пониманием, но у большинства местных жителей, которые могли бы выступить на нашей стороне, это вызывает негатив, а он нам сейчас не нужен, обстановка и без того сложная.
Котов встряхнулся и проснулся окончательно. После чего он встал, накинул на плечи испачканный известкой бушлат, и подумал, что Хейфец прав. Белогвардейцы, недобитые черносотенцы и монархисты, действительно, много кричат о жидо-массонском заговоре, и если бы Василий не был большевиком, и не прошел подготовку в Питере, кто знает, может быть, и он в него поверил. Русских в ВЧК, в самом деле, было очень немного, наперечет. А вот представителей самого угнетаемого проклятым царским режимом народа, евреев то есть, и интернационалистов, латышей и мадьяр, хватало. Поэтому на фоне своих товарищей, как правило, чернявых и носатых, его светловолосая шевелюра выделалась сразу. И хотя ехать в дикие Сальские степи, где, наверняка, не будет сочных и податливых офицерских баб и хорошего алкоголя, Котову не хотелось, если есть резон отправляться именно ему, спорить он не станет. Да и бессмысленно это, ибо приказы вышестоящего руководства не обсуждаются, а выполняются. Так что пора собираться в дорогу. Но перед этим следовало задать старшему товарищу пару дополнительных вопросов, и Василий спросил Хейфеца:
- Когда отправляться?
- Через два часа. Документы и направление сейчас готовят. Бронепоезд «Смерть Каледину!» на станции, дело только за тобой и десантом.
- Кто десантники и сколько их?
- В десанте тридцать братишек из отряда Мокроусова. Командиром будешь ты.
- Кому дела сдать?
- Моисею Гольденцвайгу. Он парень хваткий, справится. Тем более ему сейчас полегче будет. Принято решение прекратить террор в Ростове и сконцентрироваться исключительно на заложниках и экспроприациях.
- А чего так?
- Сил не хватает, и все подчиненные ВЧК отряды перебрасываются под Новочеркасск или на левый берег Дона. Почему это делается, объяснять не надо?
- Нет. Все понятно. Белые активизируются, и если они перережут железнодорожное полотно Ростов-Екатеринодар, мы потеряем связь с войсками Автономова. А с Новочеркасском все еще проще. Если мы это змеиное гнездо дотла не спалим, рано или поздно белоказаки вырвутся за пределы нашего кольца и тогда нам придется туго.
- Верно. Еще вопросы есть?
- Да. С какой целью я должен присматриваться к командирам красных отрядов?
- Голубов возложенных на него надежд не оправдал, и теперь нам требуются новые лидеры в казачьей среде. На севере это Миронов, а вот в восточных и южных округах такого человека пока нет. Поэтому ты должен пообщаться с ними, посмотреть, как они ведут себя в бою, и обозначить, кого мы поддержим. Кандидатур немного, Шевкопляс, Никифоров, Думенко и Буденный.
- Кто-то особо выделяется?
- Пока нет. Разве только Буденный, который с Фрунзе знаком, но информации на него немного, так что относись ко всем одинаково.
- Понятно. Вопросов больше нет...
Спустя два часа Котов принял под свое командование взвод черноморцев, ранее помогавших чекистам в проведении облав по городу Ростову, и на бронепоезде «Смерть Каледину!» отправился в Сальский округ Войска Донского. А пока Василий ехал, он отсыпался и много читал. В первую очередь, конечно же, пропагандистскую и общеобразовательную литературу, присланную из Петрограда, а во вторую предложения грамотных товарищей из отряда Саблина об отношении большевиков к казакам. И если с трудами Маркса дело шло туго, слишком много в них было заумных слов, то с инструкциями по борьбе с казачеством он разобрался быстро, так как они касались его самым непосредственным образом. И хотя пока это были всего лишь только прожекты и планы, Котов знал, что в Петрограде и Москве они уже нашли поддержку и самый живой отклик. А значит, в самом скором времени данные предложения, наверняка, станут официальным руководством к действию для всех отрядов, воинских формирований и карательных структур Красной Армии.
Начиналась бумага словами Юрия Саблина: «Казачество должно быть уничтожено со всей его сословностью и привилегиями, иначе же, установление прочной Советской власти на Дону и Кубани невозможно». После чего шли рекомендации чекистов и старых большевиков, оформленные по пунктам:
1. Необходимо вести самую беспощадную борьбу с верхами казачества путем поголовного его истребления. Компромиссы или половинчатость действий при этом не допустимы.
2. Необходимо вести беспощадный массовый террор не только против богатеев и атаманов, но и против рядовых казаков, которые принимали или имели хотя бы косвенное отношение к борьбе против Советской власти.
3. Необходимо конфисковать все, что только возможно, дабы казачество никогда вновь не стало силой. В первую очередь это продовольственные запасы, посевное зерно, скот, лошади, оружие и сельхозинвентарь.
4. Необходимо провести полное разоружение казаков и расстреливать каждого у кого будет найдено укрытое оружие.
5. Необходимо вести среди казачества агитационную работу и расчленять его как силу. При этом основной упор рекомендуется делать на иногородних и инородцев.
6. Необходимо переселить на Дон и Кубань как можно больше крестьянской бедноты.
7. Необходимо уравнять иногородних и казаков.
8. Необходимо создать отряды быстрого реагирования и летучие сотни, которые бы могли вести против восставших казаков борьбу, претворять в жизнь решения станичных ревкомов и оказывать им всемерное содействие и поддержку.
Необходимо... Необходимо... Необходимо... Пунктов было много, и они касались всех сторон жизни каждого человека в тех краях, которые считались казачьими. Но в итоге все сводилось к одному, к уничтожению целого сословного класса бывшей Российской империи. Смущало ли это Котова? Нет, ничуть. Он знал, что это необходимо ради великой Цели, отвернуться от которой он уже не мог. И не потому, что не хотел этого. Надо признать, что иногда такие мысли мелькали в его голове. Причина была иной - пролитая им кровь, которая не даст ему этого сделать. А раз дороги назад нет, то все происходящее необходимо воспринимать спокойно и свое дело делать хорошо, с крестьянской основательностью и спокойствием, как учили Котова дед и отец.
Правда, ни один из родственников и учителей Василия никогда не думал, что их сын и внук станет карателем нового режима, но, наверное, это и к лучшему. Они простые люди с приземленными мечтами и мыслями, и им не понять, как ради Идеи можно уничтожать тысячи живых людей. А ведь все достаточно просто, так как конечная цель коммунистического движения - построение справедливого общества с равными правами и возможностями для всех людей, во всем мире. Что может сравниться с этим? Наверное, ничто, ибо нет ничего более высокого, чистого и светлого, чем достижение этой Цели. Но как это объяснить несознательным темным гражданам? Как, если они не желают этого, а цепляются за свои клочки земли и кричат: «Не замай! Мое!» Как донести до них, что все будет, но потом, когда последний буржуй-мироед и царский лизоблюд упадет на землю, а в его толстом брюхе будет торчать штык бойца Красной Гвардии? Нет. Простым людям из российской глубинки, а уж тем более имевшим от прежнего режима привилегии казакам, этого не понять. Вот и получается, что Василию Котову, Моисею Гольденцвайгу, Алексею Мокроусову, Абраму Хейфецу, Коле Ховрину, а так же многим другим идейным бойцам революции и защитникам мирового пролетариата надо встать за все человечество и выполнить грязную работу по очистке общества от мусора.
«Да, я не каратель, а мусорщик, - тяжко вздыхая, решил для себя Котов. - Я делаю то, что должен, и пойду до конца. А иначе все было напрасно. Смерть братишек, застреленных беляками, и гибель Натальи. Так неужели все просто так? Нет! Конечно же, нет! Поэтому придется идти до конца, хитрить, изворачиваться, убивать людей и сжигать осиные гнезда противников нашей Идеи, а главное - не сомневаться. И пусть многие далеко не глупые люди говорят, что на крови светлого будущего не построить и надо договариваться с буржуями, деревенскими кулаками, казаками, офицерами, царскими чиновниками и другими сословиями и классами, это демагогия. Или они с нами, пусть даже как временные попутчики и социально близкие элементы, которые бьются во имя великих идеалов, либо всех к ногтю. Только так можно победить. А на крови будет светлое будущее или нет, это не важно. Победитель напишет новую историю, свою, а если власть большевиков распространится на весь мир, то возражать будет некому»...
Железные колеса стучали по рельсам. Штабной броневагон мерно раскачивался и вздрагивал. И братишки черноморцы вокруг Василия отдыхали. Кто-то играл в карты, другие выпивали или чифирили, а иные спали. Все как обычно. Бойцы революции едут уничтожать контру.
Котов подошел к маленькому окошку, закурил и посмотрел на серые степные просторы. Мимо пронеслась станция и небольшая безымянная станица за ней, и люди, которых чекист мельком увидел в этом месте, жили своей обычной жизнью. Наверняка, они готовились к весенним полевым работам, любили своих близких, растили детишек, трудились и надеялись, что вскоре война окончится и все наладится. И от вида этих мирных пейзажей, по душе Котова пробежала ностальгическая волна. После чего в голове матроса промелькнули воспоминания о счастливом босоногом детстве в родной деревеньке, и на миг ему захотелось бросить все, вернуться домой и увидеть родных. Но затем перед глазами снова возник образ улыбающейся Натальи, и Василий вернулся в реальность, выкинул измятую недокуренную папироску, вновь присел за столик и занялся изучением рекомендательных бумаг товарищей из штаба Саблина.

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #25 : 17 Июль 2016, 09:54:45 »
Новочеркасск. Март 1918 года.

Столица Войска Донского все же устояла. Город выдержал двухнедельную вражескую осаду и для большевиков пробил час расплаты. В ночь с 27-го на 28-е февраля, не принимавшие участия в кровопролитных боях на западе и севере Новочеркасска войска генерала Мамантова перешли в наступление на Заплавскую и Бессергеневскую. Сила у Константина Константиновича была немалая, 3-й Донской ударный полк, Кривянская боевая дружина, несколько отдельных партизанских отрядов, казаки Власова, а так же «Новочеркасская боевая исправительная дружина», которая помимо дела под Новогрушеским полустанком, уже успела неплохо показать себя в боях с латышами Сиверса. Одновременно с Мамантовым, с левого берега в тыл к голубовцам ударили переправившиеся на правобережье боевые отряды хорунжего Федора Назарова и войскового старшины Фетисова. Так что шансов у изменников не было.
Как и ожидалось, голубовцы нашего натиска не выдержали. Казаки и так были сильно угнетены тем, что город, который они с малолетства считали для себя родным, донская столица, держится ими в блокаде. А тут еще и красные отличились, прислали к ним надзирателей, полсотни австрийцев и полторы сотни добровольцев из Ярославля. А поскольку обо всем, что происходило у Голубова, мы знали - перебежчики шли к нам каждую ночь, в успехе сомнений не было, и наши войска били в самые слабые точки вражеской обороны.
Боя как такового не было. Сопротивление оказали только ярославцы. А австрийцы закрепились на одной из окраинных улиц и выслали парламентера, который оговорил условия их сдачи в плен. Так что к утру Бессергеневская была за нами. Ярославских коммунаров задавили артиллерией и пулеметами, а казаки сдавались или, не принимая боя, бежали в родные станицы. Однако далеко убежать им не дали. В степи они перехватывались конницей Назарова и, сдав оружие, под конвоем возвращались обратно в Бессергеневскую.
Мамантов продолжил свое наступление и двинулся на Мелиховскую. Власов вернулся в Новочеркасск, а мне приказали держать занятую станицу и производить поиск затаившихся по хатам большевиков. С этим заданием мои орлы справились за полчаса. А местные жители, уже вставшие на запись в Донскую армию, нам с этим вопросом помогли. Так что основной нашей работой была охрана военнопленных.
Наступил полдень. Я находился в штабе Голубова, и в этот момент с радостным вскриком в него влетел Мишка, которого я вместе с Демушкиным забрал к себе в дружину. Теперь один всегда при штабе, вроде посыльного, а второй командует конной сотней.
- Жида поймали! - выдохнул брат и присел к стене.
- Какого такого жида?
- Обычного, командира ярославцев. Говорят, очень важная птица.
Так произошла моя первая встреча с самым настоящим большевиком, членом ВЦИК Семеном Михайловичем Нахимсоном. И спустя час, выгнав Мишку и оставив при себе только писаря, я вел первичный допрос пленного. Ну и что можно о нем сказать? Самый обычный человек, мой ровесник, на голове фуражка, на носу очки и под ними фингалы, а одет в черную кожанку. Надо заметить, весьма умный и начитанный человек, все же из семьи богатых купцов, Бернский университет окончил, а в войну даже успел прапорщиком в одном из запасных полков послужить. Последние занимаемые должности: председатель исполкома Совета солдатских депутатов и комиссар 12-й армии. Птица, в самом деле, чрезвычайно важная. Здесь на Дону он оказался случайно, отправлял из Ярославля на борьбу с белоказачеством очередной отряд. Однако по ряду причин был вынужден сопроводить его до места. А сегодня он собирался получить замену и отправиться обратно в Ярославль. Но не сложилось и теперь он беседует со мной.
Знал Нахимсон много, собеседник хороший, ничего не скрывал и готов сотрудничать. Поэтому от него я узнал самые последние известия о том, что вокруг нас происходит. Информацию крепко запомнил, а писарь тут же все записал.
Основная новость, конечно же, что Добровольческая армия, которая словно шайка разбойников, без всякого толка и цели бродит по зимней степи, направилась на Кубань. Другая тоже, не менее важна. Вчера, в бою под станицей Великокняжеской, объединенными отрядами Шевкопляса, Никифорова, Думенко и Буденного, наголову разбито Степное войско походного атамана Попова, который, усилившись калмыцкими сотнями, все же решил прорваться к Новочеркасску. Сам генерал Попов убит, а войсковая казна, бывшая при нем, попала в руки врага. Другие новости общего характера и напрямую нас не касаются. Про наступление германских войск вглубь Украины и России, про предстоящий переезд советского правительства из Питера в Москву и про декрет «Социалистическое отечество в опасности». Рассказал Нахимсон много, а значит, достоин, чтобы с ним пообщались более высокопоставленные начальники и специалисты, которые разузнают у него все о численности красных войск, работе ВЧК и мало ли еще о чем.
В общем, все бы ничего. Так и отправил бы я большевика в Новочеркасск. Однако из освобожденной Мелиховской вернулся Мамантов, а его отношение к «богоизбранному» народу, известно всем и каждому. Как итог, у меня с Константином Константиновичем вышел конфликт. Он хотел повесить пленного, так сказать «для почину и чтобы не последний», а мне казалось правильным отправить его в штаб. Слово за слово, и дошло бы до серьезной ссоры. Но появился Чернецов, который все уладил миром, и вполне спокойно объяснил, что ценного пленника надо еще раз допросить, а затем выйти на красных и попробовать получить за него не менее сотни заложников из Ростовских тюрем. Этот довод сработал, Мамантов с решением Чернецова согласился и нас покинул.
Мы с командиром остались вдвоем. Полковник, который в ближайшее время должен стать генерал-майором, прошелся по штабу бывшего войскового старшины, большой и просторной комнате в хорошем кирпичном доме, посмотрел на карту Черкасского округа, лежащую на столе, и спросил:
- Ты в курсе, что Голубов погиб?
- Нет, знаю только, что он бежал, и драпал изменник в одиночестве.
- Так оно и было, его в степи казаки Назарова зарубили. Не захотел красный комбриг сдаться, и умер как мужчина, с оружием в руках. Даже как-то жаль его, хотя сволочью он был редкой.
- А с его казаками, что делать будем? К стенке или на искупление кровью?
- Искупление. Все же не десять человек в плен взяли, а почти полтысячи. Да и не чужие люди, а свои, казаки. Войсковой атаман уже предложил отдать их под твое начало и отправить подальше отсюда.
- Это куда же?
- По следам Добровольческой армии, на Кубань. Там некто Автономов и Сорокин в районе Тихорецкой Юго-Восточную армию организовали, и мимо них Корнилов не пройдет. Значит, надо ему помочь, а лишних сил нет. Поэтому пошлем голубовцев и тех кубанцев с терцами, которые у нас обретаются. Бежать казакам некуда, в течение недели мы войдем в их станицы, так что драться они будут хорошо. Опять же с кубанским правительством необходимо о сотрудничестве договориться.
- А моя дружина?
- В новый полк заберешь конную сотню Демушкина, а остальные пойдут на усиление донских полков.
- Когда выступать?
- Неделя, может быть, немного дольше. Отобьем красных с севера и запада, проведем Большой Войсковой Круг, и только после этого отправишься в путь-дорогу. Пока нет конкретных решений донского казачества и не объявлена независимость от большевиков, нам кубанскому правительству предложить нечего. Нужны оформленные на бумаге ясные и точные планы, а иначе мы получим очередную пустую переписку и ничего не стоящий треп.
- Воевать, понятно. А вот переговоры вести, это не ко мне.
- Твоя задача будет именно военной, а всеми дипломатическими переговорами займется другой человек.
- Кто?
- Митрофан Богаевский, краса и гордость нашей интеллигенции. Вчера с левобережья к нам перебрался.
- Вот так-так, когда воевать, его нет. А как победой запахло, так и объявился?
- Не суди его строго. Он человек сугубо гражданский, и на него сильно повлияла смерть Каледина.
- А то, что его брат с добровольцами ушел и полностью их политику поддерживает, это как?
- Нормально. Братья очень разные, и Митрофан Петрович поддержит нас во всем, - Чернецов пристально посмотрел на меня, и спросил: - Так что, Костя, берешь под свое начало полк из красных казаков?
- Конечно.
- Тогда пойдем твоих будущих бойцов смотреть. Я приказал их на станичном майдане построить. Сейчас объясню им, что и как, а там уже пусть сами решают, с казаками они или с нахимсонами. Кто согласится, тот твой. Кто против, тех пока в тюрьму, а дальше видно будет. Кстати, на днях снова будут повышать в чине отличившихся и ты тоже в списках. Доволен?
- Честно говоря, без разницы. Выстоим, тогда и будем чинами хвалиться.
Вдвоем мы покинули штаб, и вышли на майдан, где под прицелом пулеметов и охраной моих «исправленцев», стояла толпа казаков, вчерашних врагов и завтрашних воинов Донской армии. Они были угрюмы, расхристаны, многие побиты, и все, что им оставалось, ждать решения своей участи. Понимаю казаков Голубова, стоят сейчас и думу думают, расстреляют их или все же помилуют.
Чернецов махнул рукой четверке дружинников, а затем указал им на линейку, стоящую у здания местного правления, и когда они выкатили ее перед толпой пленных, взобрался наверх. Несколько секунд он молчал и разглядывал голубовцев, а казаки, узнав его, заволновались и резко забеспокоились.
- Что, казаки, - выкрикнул полковник, - узнали меня!?
- Узнали, - в ответ протяжные, тоскливые и нестройные выкрики одиночек.
- Я спрашиваю, вы узнали меня!? - еще больше повысил голос Чернецов.
- Да! - в этот раз ответ был сильным и дружным.
- Если так, то знаете, на что я способен, и слушайте внимательно, что я вам сейчас скажу. Вы готовы выслушать меня и решить свою судьбу?!
- Готовы!
- Говори, полковник!
- Не тяни!
Полковник поднял вверх правую руку и гомон затих. Над майданом воцарилась почти абсолютная тишина, и он, уже без крика, своим обычным голосом, начал:
- Тяжелое нынче время, казаки. Брат пошел на брата, товарищ на товарища, отец на сына, а внук на деда. А все это потому, что есть такие люди, как изменник Голубов, сначала задуривший вам мозги, затем продавший вас всем гуртом большевикам, а сегодня утром, бросивший казаков на произвол судьбы и бежавший. Однако не ушла эта гадина от справедливого возмездия, и отлились ему слезы казацких матерей, схоронивших своих деток, павших от братской руки. Нет больше предателя Голубова на этой земле, убит и брошен в степи, словно пес безродный.
- Уу-у-гу-у! - обсуждая услышанное, загудела толпа.
Вновь поднимается рука донского героя, снова приходит тишина и полковник, давший казакам возможность осознать, что напрямую их никто не обвиняет, а крайним делают Голубова, продолжил:
- Предатель обещал вам свободу и волю под властью лживых комиссаров. Он ввел вас в соблазн легкой наживы за счет тех, кто имеет, хоть сколько-то больше добра, чем вы. Он натравливал вас на братьев своих, расстреливал несогласных и во всем шел на поводу у инородцев, пришедших на нашу землю с оружием в руках. Потоки крови пролились из-за предательства на многострадальную землю Тихого Дона и на его совести гибель тысяч невинных в Ростове и Таганроге. А все это от равнодушия, темноты сознания и неверия в нашего спасителя Иисуса Христа. Однако открылся обман, пришло предателю возмездие, и наступил час прозрения. Поэтому сейчас у вас, братья мои казаки, земляки, с коими я вместе воевал на Западном фронте, есть возможность все исправить, и доказать, что вы по прежнему вольные люди и донцы, а не холуи безродных бродяг.
- Что ты предлагаешь, полковник? - вперед выступил плотный крепкий казак, по виду и уверенной манере общаться, скорее всего, сотенный командир.
- Встать в строй донских полков и вместе с нами громить красную сволочь там, где это будет необходимо Тихому Дону и всему казачеству. Вскоре земли Войска Донского будут свободны, но есть наши братья кубанцы и терцы, которым враги чинят обиды не меньшие чем нам. Так что если принесете клятву на верность Войсковому Кругу, быть битвам, в которых вы смоете с себя позорное клеймо предателей.
- А семьи наши как же?
- Не пострадают. Слово даю.
Казаки принялись обсуждать предложение Чернецова и совещались недолго. После чего вперед вышел все тот же сотник и сказал:
- Мы согласны, но только, чтобы без обмана. Выполним любой приказ, но семьи наши не трогать и зла нам за старые дела не чинить.
Так на сторону Войскового Круга перешли все находящиеся под городом голубовцы, которых все так же под конвоем отправили в городские казармы. Мне же оставалось только в очередной раз подивиться, как ловко Чернецов разагитировал бывших наших противников, и идти готовиться к принятию нового полка и сдаче дел по дружине...
С той поры минуло девять дней, и в жизни Войска Донского произошли огромные перемены. Враг был отбит от Новочеркасска по всем направлениям. Генерал-майор Мамантов, собрав в кулак все конные части, вихрем пронесся по 1-му и 2-му Донским, Усть-Медведицкому и Хоперскому округам. Сопротивления ему почти не оказывалось и только несколько сотен усть-хоперцев во главе с бывшим войсковым старшиной Мироновым, все еще находились на стороне большевиков. Остальные или затаились до времени, или выжидали, или стекались на сборные пункты Донской армии.
Другая группа красных казаков, во главе с Думенко, держалась в Сальском округе и пока еще занимала станицу Великокняжескую. Однако против них выступил произведенный из хорунжих в есаулы лихой Федор Назаров и, учитывая, что с другой стороны подходили калмыки, можно сказать, что и этот округ вскоре вернется под контроль Войскового Круга.
За большевиками оставались Донецкий округ, куда, боясь, глубокого флангового обхода Мамантова, отступил товарищ Саблин, Таганрогский округ с перешедшими в него частями Петрова и город Ростов, в котором находился отряд Сиверса и главный штаб Южной группировки советских войск во главе с Антоновым-Овсиенко. Сомнений, что скоро красные будут выбиты за пределы казачьего края, ни у кого не было, и пока в столицу не набежала всякая прятавшаяся по углам влиятельная сволочь, Войсковым Кругом было принято решение о созыве Большого Войскового Круга и формировании Второго Временного Донского правительства.
На Круг прибыло более двухсот пятидесяти представителей, по одному от каждой уже освобожденной станицы и по одному от каждого подразделения, которое участвует в деле борьбы с большевизмом. На повестке дня стояло несколько вопросов, но основных и самых главных всего три.
Первый вопрос, провозглашение независимости от большевистской России. Все - за. Никого против, ни одного воздержавшегося. Какие уж тут сомнения, когда война в полный рост идет, и хоть что ты сделай, а с красными мира теперь в любом случае не будет.
Вторая повестка, предложение генерал-лейтенанта Краснова об «Основных Законах Всевеликого Войска Донского», по которым предстояло жить новому государству. По сути, это были законы и воинские уставы исчезнувшей в революции Российской империи с поправками на жизненные и политические реалии настоящего времени. Депутаты сомневались, но Краснова поддержали Назаров и Чернецов. Поэтому людей, которые бы попробовали возражать героям, отстоявшим столицу, не нашлось, и «Основные Законы» были приняты в полном объеме. С этого момента согласно статье 26-й, все декреты и иные законы, разновременно издававшиеся, как Временным Правительством, так и Советом Народных Комиссаров, отменялись.
Третий вопрос, конечно же, выборы войскового атамана. Дело в том, что Назаров посчитал свое избрание на этот пост не легитимным, так как не был избран Большим Войсковым Кругом, и обстановка царившего после смерти Каледина в Новочеркасске хаоса сама вынесла генерала на вершину власти. Его пытались переубедить, но он настаивал. А потому вопрос был вынесен на обсуждение и голосование. Основных кандидатур на пост войскового атамана немного, всего две, сам Назаров и Краснов. Однако Петр Николаевич к власти не стремился, и предпочитал в сложившейся обстановке роль советника, порой, даже более влиятельного, чем тот, кто является официальным главой государства, и взял самоотвод. В общем, для порядка выборщики немного поспорили, и снова выбрали Назарова, который сразу же назначил Краснова своим заместителем и перед всем Кругом обещался в течение суток сформировать правительственный аппарат и назначить министров.
Все прошло по плану, и я, как представитель от Сводного партизанского полка, так теперь назывались остатки голубовцев, сотня Демушкина и около сотни кубанцев, являлся тому свидетелем. Атаман был выбран и, держа в руках символ своей власти - пернач, Назаров вышел в центр зала Войскового Круга и произнес превосходную речь, которую, насколько я знал, ему заранее написал Краснов. Точно все вспомнить затруднительно, поскольку говорил Назаров четверть часа, но примерно это все звучало так:
- Братья казаки и граждане Тихого Дона! Благодарю вас за оказанное мне высокое доверие и клянусь, что приложу все свои силы, дабы оправдать его. В тяжелые дни общегосударственной разрухи приходится вступать мне в управление Войском. Враг, вторгшийся на нашу землю, проклятые безбожники и кровавые бандиты, принесшие смерть и хаос на Дон, еще цепляется за Ростов и контролирует три округа. Далеко не все Войско очищено от разбойников и темных сил, которые смущают простую душу казака. Враг разбит наружно, но остался внутри Войска и борьба с ним будет очень трудна. Так как зачастую он станет прикрываться личиной друга и вести тайную работу, растлевая умы нестойких казаков и граждан Войска. Многие наши люди развращены возможностью, бывшей при советских властях, безнаказанно убивать жителей, грабить имущество и самовольно захватывать земли. Впереди весна, время сельскохозяйственных работ, а надо воевать. Однако если мы не успеем засеять хлеб и снять урожай, половину округов ожидает голод. Вот и выходит, что надо работать, но и необходимо сражаться дальше. Население исстрадалось недостатком продуктов первой необходимости, отсутствием денежных знаков и непомерной дороговизной. При этих условиях спасти Дон и вывести его на путь процветания возможно только при условии общей неуклонной и честной работы. Казаки и граждане, поможете ли вы мне в моих трудах?!
- Да-а-а! - ответил своему атаману Круг.
- Еще хочу сказать, казаки и граждане, что сейчас Дон одинок и впредь, до восстановления России, нам необходимо сделаться самостоятельными и завести все нужное для такой жизни. Первый шаг на этом пути мы сегодня сделали, а дальше казачество должно напрячь все силы и всеми мерами продолжать бороться с большевиками, участвуя в освобождении России от их кровавого режима. Все, кто против большевиков - наши союзники. Есть известия, что в нашу сторону направляются части регулярной германской армии, но даже они нам сейчас не враги, и казаки не могут себе позволить войну еще и с ними. Скажу больше, если немцы все же появятся в пределах Всевеликого Войска Донского, то их приход надо использовать в целях успешной борьбы с большевиками. Однако вместе с тем необходимо показать, что Донское Войско не является для них побежденным народом. Мы готовы к сотрудничеству, но не примем никаких капитуляций, а на оккупацию ответим боевыми действиями. Поддерживаете ли вы меня по этому вопросу, казаки и граждане!?
- Любо!
- Верши, атаман, а мы с тобой!
- Раз так, казаки и граждане! - Назаров удовлетворенно кивнул, удобней перехватил пернач и продолжил: - Завершу свою речь наказом. Нас спасет только общая работа. Пусть каждый станет на свое дело, большое и маленькое, какое бы то ни было и поведет его с полной и несокрушимой силой, честно и добросовестно. Вы хозяева нашей земли, так украшайте же ее своей работой и трудами, а Бог благословит труды наши. Бросьте пустые разговоры и приступите к деловой работе. Каждый да найдет свое место и свое дело и примется за него немедленно и будет спокоен, что плодами его трудов никто не посмеет воспользоваться. А обо мне знайте, что для меня дороже всего честь, слава и процветание Всевеликого Войска Донского, выше которого для меня нет ничего. Моя присяга вам, казакам и гражданам. Вам доблестные спасители Родины члены Большого Войскового Круга, служить интересам Войска честно и нелицемерно, не зная ни свойства, ни родства, не щадя ни здоровья, ни жизни. И лишь об одном молю я Бога, чтобы он помог мне нести тяжелый крест, который вы на меня возложили.
Говорил Назаров о многом, но что мне запомнилось, то и передаю. А в остальном все складывалось неплохо. После речи войскового атамана пошло решение второстепенных вопросов. Учредили герб, знамя и символы, подтвердили гимн, а этот день, 9-е марта, был объявлен государственным праздником, как день основания Донской Казачьей Республики.
Начинали заседание рано утром, расходились к вечеру и результатами Большого Войскового Круга, который позже окрестили серым, по присутствию на нем только военных, все представители станиц и воинских частей были довольны. Опять же, я тому свидетель...
Следующий день был первым днем нового государственного образования и, как обычно в последнее время, я находился в городских казармах, узнавал своих новых воинов, распределял их по сотням и получал снаряжение на поход к Екатеринодару. Самый обычный командирский труд, и день бы пролетел для меня вполне обычно. Однако рядом находился неутомимый брат Мишка, который, постоянно гонял от одного государственного учреждения к другому, узнавал новости и приносил их мне. Я удивлялся, расспрашивал о подробностях, и брат снова исчезал, добывать новую порцию сведений и слухов.
Самая главная весть, принесенная Мишкой, конечно же, официальное объявление о формировании постоянной Донской армии, которая штатно должна состоять из трех конных дивизий, одной пешей бригады с соответствующим числом артиллерии и инженерных частей. Все это, не считая отдельных сотен, партизанских добровольческих подразделений и охранных кавалерийских полков, по факту, пограничников. Командующим Донской армии назначался герой и всеобщий любимец генерал-майор Василий Михайлович Чернецов, а начальником штаба при нем генерал-майор Сидорин.
Затем, ближе к полудню, стало известно о возобновлении занятий в Новочеркасском военном училище, открытии офицерской школы и урядничьего полка. И эту весть я запомнил особо, поскольку таскать за собой младшего брата, за которого переживаешь, было неудобно, а вот в училище его определить, вариант очень хороший и правильный.
В подобном ритме минул еще один день, а вечером меня вызвали к командарму, который находился в здании новообразованного Ведомства Иностранных Дел. Зачем вызывают, мне понятно, а потому я заранее приказал всему личному составу моего полка готовиться к завтрашнему выступлению в поход.

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #26 : 17 Июль 2016, 09:55:39 »
Дон. Март 1918 года.

- Командир, - голос одного из матросов бронепоезда «Смерть Каледину!», вырвал Василия Котова из состояния дремы.
- Что случилось? - чекист резко сел на узкую откидную полку, которая была привинчена к борту броневагона, и посмотрел на балтийца из отряда Ховрина.
- Там к тебе два товарища прибыли.
- Кто?
- Комполка Думенко и его заместитель Буденный.
- Черт! А времени сколько?
- Полночь уже.
- Где гости?
- В штабном вагоне.
- Хорошо. Сейчас подойду.
Моряк кивнул и вышел, а Котов в полутьме нашарил черный бушлат, вынул из-под подушки кобуру с пистолетом и ножны с кортиком, оделся, накинул на голову бескозырку и встал. Спать хотелось неимоверно, слишком беспокойной была последняя неделя. Однако дело, прежде всего, и потому чекист направился на выход.
Котов покинул жилой отсек, где рядом с пулеметами, стволы которых смотрели наружу, отдыхали братишки-балтийцы, и вышел в холодный тамбур. Следующим был штабной вагон, где его ожидали красные командиры Сводного крестьянского кавполка, но он замер. Неожиданно ему захотелось покурить, причем на свежем воздухе, а не в помещении, и Котов, решив, что пара минут ничего не изменит, достал из кармана мятую пачку папирос, прикурил от спички и сделал глубокую затяжку. Голова сразу же закружилась, и черноморец немного расслабился. Холодный степной ветер окатил его горячий лоб прохладой, после чего он подумал, что Думенко и Буденный появились не просто так. Наверняка, они станут жаловаться на тяжелое положение, а затем попросят его о помощи. Вот только ему нечего им дать и вызвать подкрепления из Ростова или Екатеринодара невозможно. Телеграфная связь не работает и железная дорога на Тихорецкую, откуда можно попасть в Ростов, перерезана белоказаками. А его бронепоезд, который минувшим днем пытался прорваться, не смог пробиться через их заслон под Сальском. Поэтому теперь он отрезан от основных сил Красной Гвардии и предоставлен сам себе.
В станице Великокняжеской, на станции которой находился блиндированный состав Котова, загавкали собаки, а потом раздался одиночный винтовочный выстрел и псы, словно чуя беду, заткнулись. Затем вновь наступила тишина и чекист, щелчком пальцев отбросив недокуренную папироску, проследил, как огненный кропаль, рассыпая искры, падает наземь, и решительно вошел в штабной вагон.
Борис Думенко, худой и осунувшийся после недавнего ранения худой брюнет в рваном полушубке, и одетый в кавалерийскую шинель Семен Буденный, крепкий статный мужик с ухоженными усами, ждали его за столом. А вокруг казаков расположилось несколько моряков бронепоезда. Котов окинул помещение цепким взглядом и решил, что разговор с краскомами надо вести как обычно, официально, коротко, сухо и по существу, ибо сейчас не до панибратства. Тем более он представитель Москвы, а они вожаки повстанческого соединения, которые пока признают власть большевиков лишь номинально.
- Здравствуйте, товарищи. Что вас привело ко мне посреди ночи?
Чекист присел напротив гостей и моментально в его голове всплыла вся информация на этих, таких не похожих один на другого, людей.
Первый, тридцатилетний Борис Мокеевич Думенко, из малороссийских крестьян с немалой примесью еврейской крови, при царской власти был табунщиком и батрачил на богатых калмыков и казаков, которых ненавидел лютой ненавистью. В минувшую войну служил артиллеристом и дослужился до вахмистра. Когда вернулся на родину, быстро сколотил вокруг себя группу из недовольных своим положением иногородних и нескольких станичников. А затем он развернул свой отряд в кавалерийский полк и принимал самое непосредственное участие в разгроме войск походного атамана Попова и калмыков, которые шли на помощь окруженному красногвардейцами Новочеркасску. Вроде бы свой человек, можно даже сказать, что близок большевикам по духу и желает того же, что и они, уничтожения казачества как класса. Однако чекисту Думенко не нравился, поскольку слишком горяч и непредсказуем, на все имел свое особое мнение и часто оспаривал приказы. А помимо того Борис Мокеевич мечтал о создании на территории Дона вольных аграрных общин, как у анархистов на Украине, и считал партию большевиков переходным этапом на пути к чему-то новому. Так что как ни посмотри тяжелый человек, от которого неизвестно чего ожидать. Особенно, если учесть, что его авторитет в Сальских степях рос день ото дня и к нему прислушивались практически все иногородние.
Второй гость, Семен Михайлович Буденный, напротив, был Котову понятен и, можно даже сказать, вызывал у него некоторое уважение. Тридцать пять лет, из русских крестьян, кавалерист-сверхсрочник и полный Георгиевский кавалер (по его словам), неплохой командир и достаточно жесткий лидер. Этот, в отличие от своего начальника Думенко, всегда старался походить на казаков, мечтал подняться и стать уважаемым человеком. По этой причине, пока царская власть была сильна, он являлся образцом отличного служаки, а затем, во время войны, Буденный показал себя с самой наилучшей стороны, слыл лихим бойцом, верным сторонником дисциплины и поддерживал офицеров. Однако, лишь только царская власть рухнула, бравый Семен Михайлович стал ярым революционером. Он вовремя понял, что прежние порядки назад не вернуть. После чего без явных колебаний перешел на сторону большевиков, подобно Борису Думенко, собрал отряд из крестьян и стал его заместителем. Чего скрывать, здоровое честолюбие нравилось чекисту. Поэтому он с самой первой встречи с командирами крестьянского кавполка, которая произошла полмесяца назад, решил, что если и делать на кого-то ставку, то на Семена Буденного. Почему? Да потому, что ради достижения своих целей и карьерного роста он пойдет по головам, легко подсидит своего командира и выполнит практически любой приказ партии большевиков, ибо только с ними он имел шанс стать по-настоящему значимой и весомой фигурой. Разумеется, если он не погибнет в боях и доживет до того счастливого дня, когда власть Советов распространится по всей территории бывшей царской России.
Впрочем, пока речь шла не о подъеме и не о карьере. Казаки войскового атамана Назарова приближались к Великокняжеской. Они двигались стремительно и через пару-тройку дней могли подойти к станице и станции, за которую чекист собирался драться до последнего снаряда и патрона. Поэтому Котов, прогнав ненужные сейчас мысли, ждал, что ему скажут Думенко и Буденный. Его взгляд смещался с одного краскома на другого и разговор начал Борис Мокеевич.
Комполка зыркнул на своего заместителя, затем исподлобья посмотрел на Котова и сказал:
- Мы чего зашли-то... Уходить надо...
- В смысле? - не сразу понял Котов.
- Говорю, что из Великокняжеской трэба уходить. Казаки рядом, в пяти-шести верстах, не более.
- Так близко? - удивился моряк.
- Да.
- А почему мне об этом никто не сообщил?
- Так ты ведь, чекист, со своим бронепоездом где-то пропадал весь день.
- Но я вернулся еще три часа назад.
- А тогда нас в станице не было. Мы только что из разведки.
- И что, вы казаков сами видели?
- Как тебя сейчас, - ухмыльнулся Думенко. - Мы до хутора Козюрина дошли, где дом Семена, - комполка кивнул на Буденного, - и на околице с ними зарубились. Слава Богу, семьи наши уже в Великокняжеской. А то бы беляки никого не пощадили.
- Ага! - Котов кивнул и спросил: - И что вы предлагаете?
- На рассвете поднимем своих бойцов и под прикрытием твоего бронепоезда, в который погрузим казну походного атамана Попова, вдоль железной дороги двинемся на Царицын.
«Все верно, - подумал Котов. - Только на Царицын и можно прорваться, поскольку на Кубань дорога перекрыта. В этом я уже убедился».
- Так что, чекист, ты с нами? - поторопил моряка Думенко.
- А если нет?
- Сами уйдем и тебя не спросим, - отрезал Борис Мокеевич.
«Вот за это ты когда-нибудь мне и ответишь», - Котов ожег Думенко злым взглядом и задал иной вопрос:
- А если попробовать удержать Великокняжескую? У вас полк, да у меня бронепоезд. А рядом, в Орловской отряды Никифорова и Шевкопляса. Полторы-две тысячи сабель и штыков у нас будет, пулеметов десятка два и орудий батарея. Удержимся, отобьем беляков, а там, глядишь, телеграфная связь появится и помощь подойдет.
- Нет, - Думенко покачал головой. - Надо все делать быстро, иначе поздно будет.
- Да-да, - огладив усы, поддержал своего комполка Буденный и пояснил причину спешки: - Казаки всем нашим бойцам прощение пообещали и люди, особенно кто в последние дни к нам присоединился, начинают разбегаться. Только сегодня вечером три десятка дезертиров отловили, а завтра, когда весть об этом по всему полку разойдется, их будет больше. Так что останемся мы сам-друг, да твой броневик, и возьмут нас вместе с женками и детками беляки за горло, а потом за все спросят...
- Дальше можешь не продолжать, - чекист поморщился. - Все ясно. Пока мы побеждали, люди нас поддерживали, а как беляки верх брать стали, так народ и отшатнулся. Знакомая ситуация. Но если такой расклад, то готовиться к выступлению надо прямо сейчас, а не утром.
- Не получается, - Буденный развел руками, - люди по станице расквартированы и устали все сильно, что бойцы, что лошади. Вот мы и решили дать короткий отдых, а соберемся быстро, не переживай, товарищ Котов. У нас народ справный, чуть свет, и через час выступим.
- А казна?
- Все утром.
- Ладно, вы местные, вам виднее.
Еще некоторое время Думенко, Буденный, Котов и присоединившийся к ним взводный балтийских моряков здоровяк Митя Бажов обсуждали порядок движения колонн и места, где можно остановиться бойцам и членам их семей на привал. Однако продолжалось это недолго. Вскоре они расстались, и командиры кавалерийского полка покинули бронепоезд. А Василий Котов смог снова вернуться на свою шконку, хотя сон уже был сбит и постоянно прерывался...
Наступило утро. Как и обещали красные командиры, их конные сотни собрались быстро, а золото атамана Попова, два ящика с золотыми червонцами и еще три с николаевскими рублями, погрузили в один из броневагонов. После чего красные кавалеристы окружили полторы сотни телег и повозок, на которых находились их родственники, и двинулись на северо-восток. А бронированный монстр Котова неспешно последовал вслед за ними по железной дороге.
Команда бронепоезда была на боевых постах. Чекист наблюдал за безлюдной весенней степью в бинокль, а пулеметчики и артиллеристы высматривали противника. Но все было тихо. Казаков нигде не видно. Котов начал успокаиваться и подумал, что до станицы Орловской, где находились отряды Шевкопляса и Никифорова, отряды красных конников и бронепоезд доберутся спокойно. Однако не тут-то было. Лишь только чекист расслабился, как в боевую рубку через переговорную трубу поступило сообщение с поста номер один:
- Впереди какое-то движение!
Котов залез в пулеметную башню, которая выдавалась из брони, и вскоре смог разглядеть, что, действительно, на дороге, примерно в одной версте от бронепоезда и на таком же расстоянии от хутора Гундоровский по ходу движения красногвардейцев, на железной дороге копошатся люди. Было их немного, пять или шесть человек, а рядом с ними находились кони.
«Беляки», - сразу решил Котов, и оказался прав.
Люди на железнодорожном полотне вскочили на коней и умчались в сторону Гундоровского, а затем раздался сильнейший взрыв, и несколько рельс вывернуло из дороги. Казаки не желали пропускать бронепоезд - это понятно. Однако Котов особо не переживал, поскольку на передней и концевой платформах находился запас рельс и шанцевый инструмент, так что шанс прорваться все еще имелся.
Пыхая парами, «Смерть Каледину!» замер в нескольких метрах от разрушенного пути и ремонтная команда, четверка мобилизованных в Ростове работяг, стала осматривать разрушения и прикидывать объем работ. Вскоре должна подойти конница, и с помощью бойцов Думенко рабочие собирались восстановить дорогу. Намечалось обычное дело, но тут над бронепоездом стали вспухать облака шрапнельных выстрелов. Один. Другой. Третий. Двое ремонтников были убиты сразу же, а двое других спрятались под броней, по которой словно град стала долбить шрапнель белоказаков.
- Орудия, к бою! - прокричал в переговорную трубу Котов. - По хутору, беглым, огонь!
На вооружение красного бронепоезда имелось восемь пулеметов и пара трехдюймовок, а комендоры были опытными, и в дополнительных указаниях не нуждались.
Бах-х! Бах-х! Заговорили пушки бронепоезда.
Дзан-г! Дзан-г! Заскрежетали сцепы вагонов.
Снаряды полетели точно в цель и два крайних дома Гундоровского хутора взлетели на воздух. Есть попадание! Новые выстрелы бронепоезда и беляки, у которых имелась только шрапнель, заткнулись.
- Стрельбу прекратить! - отдал очередной приказ чекист, и наступила оглушающая тишина.
Моряки ждали действий противника, но казаки, которые закрепились на хуторе, молчали. А затем появились кавалеристы Думенко и дорога была восстановлена.
Вновь «Смерть Каледину!» двинулся вперед и при поддержке думенковцев вошел на опустевший хутор, в котором не было никого, ни казаков, ни жителей. И только разрушенные хаты, разбросанное по улочкам барахло, да стоящее рядом с полустанком разбитое орудие, говорили о том, что люди здесь были и ушли они недавно.
Впрочем, Котова и красных командиров это заботило мало. Тыловые дозоры крестьянского кавполка доложили, что по их следу идут казаки, пока не больше сотни, и они торопились поскорее покинуть Гундоровский. И все бы ничего, но беляки смогли разобрать железнодорожное полотно еще в нескольких местах, и чтобы его восстановить требовалось время. Поэтому Думенко принял решение отправить в сторону Орловской обозы с семьями и пару сотен конников, которых возглавил Буденный, а сам с основными силами полка закрепился на хуторе.
В работе и суете совершенно незаметно минуло несколько часов, и приближался вечер. Жители хутора не появлялись и казаки красноармейцев не тревожили. В окрестных балках происходила непонятная суета, и пару раз пушки «Смерти Каледина!» изрыгали из своих стволов огонь и свинец, который обрушивался на беглецов. Но в целом все было достаточно спокойно. Разрушенные пути починили, и кавалеристы вместе с бронепоездом снова вышли в степь, где они и были атакованы.
Беляки появились неожиданно. Из вечернего сумрака вынырнула конная лава, которая, молча, накатила на кавалерию Думенко, и вчерашние крестьяне, из коих лишь половина прошла фронт, не выдержала. Красные конники, словно рой пчел, которых атаковали шершни, разлетелись по степи, а казаки догоняли их и рубили. За всем этим Котов наблюдал из бронепоезда и, понимая, что сделать ничего нельзя, слишком велика неразбериха вокруг, да и темно, он приказал прибавить ходу и прорываться в сторону Орловской. Однако сегодня удача была на стороне беляков или, что вероятнее всего, казаками руководил грамотный командир, который заранее распланировал бой, задержал продвижение «Смерти Каледина!», расчленил полк Думенко, и заранее собрал свои силы в кулак. Все это неважно, а важным для Котова было то, что не успел бронепоезд набрать максимальную скорость, как под головной платформой вспыхнуло ярко-красное пламя, а затем она, увлекая за собой броневагоны, пошла под откос.
- А-а-а! Суки! - закричал чекист и схватился за поручень, а потом его голова соприкоснулась с металлической переборкой, и он погрузился во тьму...
Очнулся Котов оттого, что его пинали ногами, и когда он попытался пошевелиться, то услышал над собой молодой и звонкий голос, который, несомненно, принадлежал врагу:
- Эй! Хлопцы! Глядить, никак краснопузый очнулся! Мабуть важная птица!
- Та ни! - откликнулся другой голос, более густой и явно принадлежащий человеку постарше. - Усе важные персоны уже на Орловскую драпають!
- Так и что с ним делать, дядьку Иван!?
- Та прибей яго, и уси дела! Тильки подальше отведи, чтобы под ногами не мешался!
- А куды!?
- А где трупы сбрасывали!
- Слухаю!
После этого Котова дернули за шиворот, и он поднялся. Как ни странно, его никто не обыскивал, только пистолет из кобуры вынули, да офицерский кортик, который болтался в ножнах на поясе, вместе с ремнем сняли. А все остальное было на месте: бушлат, во внутреннем кармане которого лежали документы, бескозырка за отворотом, словно ее специально кто-то туда засунул, и хорошие хромовые ботинки. Это было необычно, но в этот момент Котов думал только об одном, о бегстве. Вот только он был слаб, голова моряка кружилась, а ноги еле держали сильно избитое тело.
На мгновение Котова оставили в покое и, обернувшись, он увидел бронепоезд, который подобно огромному удаву или дракону валялся рядом с железнодорожным полотном, а вокруг него с факелами в руках ходили казаки. Где-то неподалеку ржали кони и раздавались радостные, но неразборчивые крики людей. Дальше в степи сухо щелкали винтовочные выстрелы. И все это было свидетельством поражения, которое потерпели конники Думенко и лично он, чекист Василий Котов, который недооценил противника, понадеялся на удачу и попал в ловушку.
«Черт! - мысленно воскликнул Котов. - Как же теперь быть?!»
В этот момент ему в спину уперся ствол винтовки и молодой голос, который он уже слышал, произнес:
- Шагай прямо, сволочь краснопузая.
«Вот и все, - делая первый шаг, пришла к чекисту следующая мысль. - Отгулял ты, Вася. Было дело, золотопогонников пачками расстреливал, а теперь сам в распыл пойдешь. Стремно, конечно, вот так погибать. Но оружия нет и дергаться смысла нет, обессилел».
Молодой казак, лицо которого Василий так и не разглядел, отвел моряка в узкую балочку невдалеке от потерпевшего крушения бронепоезда, и скомандовал:
- Стоять погань!
- Стою, - чувствуя, что вот-вот он может упасть, просипел Котов.
- Ты хрещенный? - спросил его казак.
- Да.
- А в Бога веруешь?
- Нет.
- Ну, как знаешь, - клацнул затвор винтовки, и казак отошел на шаг назад. - Готовься к смерти, краснопузый.
Котов промолчал. Вся его жизнь пронеслась у него перед глазами, и он спиной почувствовал, как беляк поднимает винтовку, прижимает приклад к плечу и целится в него. Сейчас из ствола должна вылететь пуля, свинец пробьет его тело, и он умрет. Чекист это понимал и ждал выстрела, но его не было, и он подумал, что казак просто издевается над ним. Поэтому он обернулся и прохрипел:
- Да стреляй уже! Не томи, гадина!
Однако перед ним предстал не казак, а Митя Бажов, который темной горой вырисовывался на фоне огненных сполохов от железнодорожного полотна, и произнес:
- Не торопись, братишка. Еще поживем.
Взгляд Котова опустился, и он разглядел под ногами Бажова казака, которого взводный снял штык-ножом. А затем рядом с Бажовым появились еще два человека, один конник из полка Думенко, а другой балтиец-артиллерист. После чего Василий зашептал:
- Как вы? Откуда здесь? Что случилось?
- Долгая история, браток. По дороге все расскажу. Валить надо.
Бажов выхватил из рук убитого казака винтовку, сдернул подсумок с обоймами и патронами, а потом передал оружие своему моряку. Затем он закинул левую руку Котова себе на плечо и поволок его по низине подальше от бронепоезда, а пока они шли, вкратце рассказывал, что происходило после подрыва «Смерти Каледина!»
Оказалось, что когда бронепоезд пошел под откос, лишь немногие матросы сохранили боеспособность. Было таких полтора десятка, и Бажов их возглавил. Взводный сумел организовать оборону возле броневагонов и моряки успели вытащить на свежий воздух всех живых товарищей и один пулемет. К счастью, боезапас бронепоезда не сдетонировал и когда казаки атаковали балтийцев, они смогли оказать им сопротивление и первый натиск отбили. Но затем беляки обошли моряков с тыла и закидали их гранатами, и кто из моряков еще мог бежать, тот рванул в темноту. Вот только от конных уйти не получилось. Казаки догнали матросов и порубили в капусту, а Бажов и один из его бойцов уцелели, спрятались в той самой балке, где собирался принять свою смерть чекист, и затаились. А позже казаки стали сбрасывать в низину трупы убитых и, глядя на это, матросы скрипели зубами, и клялись отомстить за гибель браточков.
Позже все затихло, и появился один из думенковцев, который сообщил, что полк разбит, а сам Борис Мокеевич погиб на его глазах, отстреливался из «браунинга» от беляков и бился до тех пор, пока ему не раскроили клинком голову. И если бы не появился Котов со своим несостоявшимся убийцей, то Бажов вскоре ушел бы подальше от бронепоезда. Однако Котову повезло, балтиец не успел уйти, и в итоге он остался жив.
- Стоп машина! - Неожиданно произнес Бажов и замер. Котов, второй матрос-балтиец и безлошадный конник последовали его примеру, а взводный спросил: - Слышите?
Котов прислушался и уловил позади звуки, топот копыт и чьи-то резкие гортанные крики.
- Кажется, за нами погоня, - сказал чекист.
- Точно, - подтвердил Бажов и одним рывком закинул Котова на свою здоровую шею. - Держись, Василий. Сейчас речушка будет, я ее еще с вечера в бинокль разглядел, а там камыши, так что прорвемся.
- А может, оставишь меня? - попробовал отказаться от помощи чекист. - Сам-то точно от погони оторвешься.
- Э-э-э, нет, братишка. Мы своих не бросаем. Побежали. Врассыпную, кто куда.
Могучее тело Бажова, словно линкор, который рассекает морские волны, пробивая просеку в бурьяне, рванулось в темноту и Котову оставалось только стиснуть зубы. Он не привык быть слабым и беспомощным, но сейчас чекист был всего лишь раненым, которого выносят в безопасное место, и не мог ничем помочь своим товарищам.
«Успеем или нет? - вздрагивая от каждого скачка Бажова, думал Котов и повторял: - Успеем или нет?»
Ответа не было, а затем он вновь потерял сознание и не видел того, как его спаситель влетел в густой прошлогодний камыш и, положив его тело наземь, затих. После чего мимо пронеслось несколько всадников, которые через полсотни метров догнали думенковца, и над безымянной речушкой разнесся торжествующий вопль казаков:
- Вот он, сука краснопузая! Руби его!

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #27 : 17 Июль 2016, 09:56:19 »
Кубань. Март 1918 года.

Сводный партизанский полк под моим командованием, 743 казака и офицера, три гражданских чиновника с Митрофаном Богаевским, а также десять повозок с пулеметами и припасами, покинул Новочеркасск утром 11-го марта. Задач перед нами было поставлено несколько, но основных всего две, провести разведывательно-диверсионный рейд по тылам Красной Гвардии и войти в соприкосновение с войсками генерала Корнилова.
Более недели полк находился в пути, и в пределах родного для меня Кавказского отдела Кубанского Войска мы оказались ранним утром 20-го марта. Были бы казаки сами по себе, без повозок, выиграли бы минимум дня два. Но время весеннее, местами степь раскисла и разлились реки, поэтому приходилось соразмерять свое движение со скоростью тягловых лошадей.
Итак, перед нами станица Новопокровская, старое казачье поселение, в котором проживало много справных казаков и откуда родом несколько членов краевого правительства. Полк двигался по шляху и, когда до станицы оставалась одна верста, наш передовой дозор столкнулся с пикетом станичного ополчения, которое сегодня в ночь поднялось на борьбу с красными. Казаки, наша передовая группа и два новопокровца, подъехали ко мне. Оба станишника, урядник и подхорунжий из моего родного полка, и пока партизаны двигались к поселению, от них я узнал все основные местные новости и попытался разобраться в тех событиях, что произошли в Кавказском отделе с момента моего отбытия на Дон...
В январе и первой половине февраля все было относительно тихо. Отдел жил своей обычной жизнью, казаки готовились к весне и отдыхали, строили какие-то планы на мирное будущее и обсуждали приходящие из Екатеринодара новости. Кто такие добровольцы Корнилова, что творится на Дону, да каково положение дел в мире и России, при этом никого особо не интересовало.
В общем, настроения в среде кубанского казачества были такими же, как и у донцов. Что нам власть? Что нам идеи? Что нам война? Нас не трогают, хлебушек и сальцо в подвале имеются, скотинка во дворе мычит и это хорошо. А кто там наверху сидит и какие он указы издает, нам без разницы, ибо мы никого не трогаем и пущай нас не трогают.
Однако затишье продлилось недолго, до 23-го февраля. В этот день в станице Кавказской открылся общий, то есть от иногородних и казаков, съезд делегатов всего отдела. Что на нем решали, и кто решал, большая часть рядовых казаков была не в курсе, а съезд признал власть Совета Народных Комиссаров, постановил установить в станицах советскую власть, и выбрал комиссара Кавказского отдела, уже знакомую мне личность, бывшего прапорщика Одарюка. Полковник Репников, на то время атаман отдела, оглянулся вокруг и что же он увидел? Никто против новой власти не бунтует и не собирается. По крайней мере, пока. Так что тихо и мирно сдав дела Одарюку, атаман все полномочия с себя сложил.
Прошло еще пять дней и под напором красногвардейцев, все из той же 39-й пехотной дивизии и других революционных частей, пал Екатеринодар. Кубанская Рада город покинула, а вместе с ней ушли ее воинские формирования, как говорили, около двух с половиной тысяч добровольцев и казаков. Советская власть в лице Одарюка, увидев, что даже на это казаки реагируют вяло и равнодушно, решила, что пора вводить свои порядки. После чего появился приказ о демобилизации и расформировании всех казачьих частей отдела. Следом приказ о формировании пластунских батальонов смешанного состава, наполовину из крестьян, наполовину из казаков. А затем в Кавказской и иных станицах были проведены казачьи сходы, которые постановили принять приказы Одарюка, осмотреться и ждать дальнейшего развития событий. Так что на первый плевок казаки – утерлись, но зло затаили. Такой уж мы народ, что все запоминаем и при случае платим по счетам.
Следующее событие себя ждать не заставило. Поскольку через наш отдел проходил генерал Корнилов со всеми своими добровольцами, беженцами и обозом. Новая власть красные смешанные батальоны сформировать еще не успела, а потому вспомнила о еще не полностью разошедшихся казачьих частях и приказала 1-му Кавказскому полку и 6-й Кубанской батарее, которые получили поганую приставку «революционный», сосредоточиться на станции Тихорецкая и быть готовыми к бою с Белой Гвардией. Воевать казаки не хотели, но им пригрозили карателями из солдат, поэтому полк с батареей все же выступили на Тихорецкую. Простояв на станции ровно одни сутки, «кавкаи» узнали, что Корнилов уже пересек железнодорожное полотно в районе Березанской, и спокойно разошлись по домам. Почему казаки не захватили узловую станцию, не знаю. Видимо, слишком малы были шансы на победу, а может быть, не нашлось лидера, который бы всех за собой увлек.
Дезертирства и нежелания воевать, новая власть «кавкаям» не простила, и держать нейтралитет не позволила. После чего по всем станицам разошелся ультиматум Одарюка: «В 24 часа казакам сдать оружие, а нет, - в станицы вышлют карательные отряды с броневиками и бронепоездами».
Разумеется, оружие никто сдавать не собирался и спустя сутки советская власть начала против ослушников карательные действия. К станицам подходили бронепоезда и обстреливали их из орудий и пулеметов. И были это не предупредительные выстрелы, не простая демонстрация силы, а самые настоящие боевые действия на уничтожение с порушенными домами и жертвами среди мирных жителей.
Вот тут уже даже самым тугим на умишко казакам стало ясно, что пора драться насмерть и пришло время постоять не только за себя, но и за жизни близких. В каждой станице, где преобладало казачье население, поднимался народ на борьбу, доставали воины оружие, припрятанное по подвалам и схронам, да становились под свои старые знамена и команду офицеров, с которыми всю минувшую войну прошли. Впрочем, поступали так не только казаки, но и многие крестьяне из иногородних, которым было известно февральское постановление Кубанской Рады, что каждый, кто добровольно встанет на борьбу с советской властью получит земельный надел и привилегии казачества. При этом про многочисленные казачьи обязанности Рада забыла. Но это не беда, ведь главное супостата одолеть, а там видно будет...
И вот в такое смутное время, в начало восстания против большевизма, мой Сводный партизанский полк очутился на родной для меня земле. Как поступить дальше и что сделать? Помочь своему отделу в борьбе или же пройти в ночь через железнодорожные пути, которые контролируются частями Юго-Восточной армии, и направляться прямиком к Екатеринодару, куда ушел Корнилов с добровольцами? Вопросы непростые и выбор не легкий, но я командир полка, и хочу того, али нет, выбор только в моей компетенции. Но в итоге, решив, что пока повременю и осмотрюсь в родных местах, я отставил эти думы в сторону, и во главе донских партизан въехал в Новопокровскую.
В станице я временно остановился в здании станичного правления, а полк, заняв площадь перед ним, расположился на дневку. На отдых только два часа, а потом снова в путь.
Однако, узнав о моем прибытии, восставшие казаки стали стекаться в правление. Расспросы, обмен новостями, обсуждение планов, и здесь я поинтересовался - а кто, собственно, командует станичным ополчением. Ответ прост - старшего командира нет. В Новопокровской около шести десятков офицеров и среди них два полковника, а взять руководство над отрядом почему-то некому. Ситуация для меня знакомая - все делается стихийно, и брать на себя ответственность никто не желает. Казаки горят жаждой дела, а куда себя приложить не знают. Одни говорят - надо атаковать вражеское «осиное гнездо» узловую станцию Тихорецкая. Другие кричат - останемся дома, а железнодорожное полотно разберем. Мнение третьих - направиться всеми силами на Кавказскую, где в старой крепости, «Казачьем Стане», собирается большинство восставших отрядов, и совершить нападение на хутор Романовский. Сколько людей, столько и предложений. А враг тем временем не дремлет и со своим бронепоездом к очередной станице направляется.
Посмотрел я на это дело, вышел на крыльцо правления и кликнул клич на запись в свой полк. Кто желает драться, тот со мной, а остальным, то ли приказал, то ли посоветовал, оставаться дома и родную станицу оборонять. Проходит время дневки и, набрав в полк почти двести вооруженных всадников, я двигаюсь дальше. К вечеру моя передовая сотня с заводными лошадьми уже в Терновской, и здесь творится то же самое, что и в Новопокровской. Есть воины, есть оружие, есть желание сражаться, но нет единоначалия. А раз так, то я и буду тем самым командиром, за которым казаки пойдут. Тем более что сила за мной уже есть, и на войну зовет не кто-то со стороны, а свой станишник, который покидал Терновскую больше двух месяцев назад с двумя братьями, а вернулся с конным полком и в звании войскового старшины.
Запись в отряд я оставил на утро. Вокруг станицы стоят дозоры из местных казаков. Полк распущен по квартирам. А я, в окружении родни, моих сотников и самых уважаемых терновчан, сижу за богатым и щедрым кубанским столом. Сначала разговор все больше за жизнь идет, что и как. Затем про Мишку, которого я все же оставил в Новочеркасском офицерском училище. А после этого затронули войну на берегах Дона, а потом добрались до событий на Кубани и восстания казаков Кавказского отдела.
Эту, самую серьезную на данный момент тему, первым затронул дядька. Он не стал ходить вокруг да около, а коротко и емко объяснил всем присутствующим, что скоро нам придет конец и, скорее всего, восстание Кавказского отдела потерпит поражение. Большинство казаков с ним согласились, люди опытные собрались, почти все в войсках послужившие, и кое-что за душой имеющие. После чего, как следствие, возник резонный вопрос, а что собственно делать, дабы устоять.
- Предлагаю кинуть по всем близлежащим станицам и хуторам клич на запись в отряд Константина, - дядька кивнул на меня, сидящего от него по правую руку. - И не просто клич, а оказать всемерное содействие и поддержку его делам, выделить для казаков продовольствие, обмундирование и припрятанное оружие.
- Сначала, надо самого Константина Георгиевича спросить и узнать, готов ли он заняться освобождением отдела от большевиков или дальше направится, а нас покинет, - отозвался кто-то, и все собравшиеся за большим столом люди посмотрели на меня.
«Вишь ты, - подумал я тогда, - совсем недавно еще Костей был или Константином, а теперь по имени и отчеству величают. Это своего рода признание, которому необходимо соответствовать».
Пришлось ответить, и сказать то, чего от меня ожидали:
- Если мне доверят казаков и помогут, я очищу отдел от врага, и только после этого продолжу свой поход.
- Правильно!
- Вот это по-нашему!
- Молодец!
Такими были слова уважаемых казаков и офицеров. И только Богаевский, расположившийся неподалеку, укоризненно покачал головой. Мысли донского дипломата понятны, он хотел поскорее к добровольцам и правительству Кубанской Рады добраться. Ему надо провести переговоры и показать, что он нужный для Донской Республики человек. Но это ничего, подождет неделю, пока я большевиков буду душить, и никуда не денется. Главный в полку я, а Богаевскому остается только ждать, пока его и чиновников как ценный груз к месту назначения доставят. Конечно, не будь в Кавказском отделе восстания, полк прошел бы мимо. Но здесь мой дом и рядом несколько узловых станций, которые являются важными стратегическими пунктами, и оттого, кто эти станции контролирует, в современной войне зависит очень многое. А коли решение принято, обжалованию оно не подлежит. На время мой полк остается в Кавказском отделе, и будет участвовать в его освобождении, а добровольцы не маленькие дети, и без меня повоюют.
После того как солидные и влиятельные люди решили меня поддержать, праздничный ужин сам собой превратился в Военный Совет. Спиртные напитки исчезли, купцы и землевладельцы, сославшись на дела, покинули наш дом, а их место заняли находящиеся в станице офицеры, один полковник, один войсковой старшина и шесть есаулов. На столе появилась карта отдела, а потом началось предварительное планирование операции и определение сил противника.
Итак, что мы имеем со стороны большевиков? Не так уж и много, как я ожидал. Основная ударная сила красных это бронепоезд «Коммунар» с четырьмя орудиями и три броневика. Огневая мощь восемь полевых орудий. Пехоты около полутора тысяч человек, в основном из 154-го Дербентского пехотного полка и запасных батальонов. Конницы одна сотня. Занимают и контролируют все эти силы только четыре населенных пункта, станцию Тихорецкая, где находится часть штаба Юго-Восточной армии товарища Автономова, хутор Романовский, с наибольшим количеством иногороднего населения, станицу Казанскую и станцию Гречишкино. Остальные поселения отдела под восставшими или до сих пор нейтральны.
Почему силы противника так незначительны? Ответ прост. Во-первых, часть войск переброшена на границу с Доном, где воюет отряд войскового старшины Фетисова, зачищающего окрестности Батайска и левобережье. Во-вторых, часть и один бронепоезд направлены к Екатеринодару, добивать Кубанскую Раду и Корнилова. В-третьих, два батальона вызваны на Ставрополье, где вспыхивают офицерские восстания, и куда с Кавказа движется корпус Баратова, в составе которого, между прочим, два знаменитых партизана Великой Войны, Андрей Шкуро и Лазарь Бичерахов. Для нас это хорошо, а для противника, разумеется, плохо. Однако враги организованы гораздо лучше, чем восставшие, да и мой полк пока сыроват, поэтому преимущество за ними. Кроме того, через несколько дней Одарюк получит помощь из Павловской, где стоит покрасневший 18-й пластунский батальон, проведет мобилизацию своих коммунаров и вызовет помощь из других отделов. И если мы не будем активны, восстание задавят в течение нескольких дней, здесь дядька Авдей как всегда прав.
Теперь переходим к нам. У меня тысяча конных и десять пулеметов. В Терновской к утру наберу еще сотню всадников и двести пластунов. В дополнение, посланы гонцы к верным людям в окрестных хуторах. Поэтому если все сложится, как мне думается, к завтрашнему полудню будет еще как минимум полторы сотни конных и двести пехотинцев на телегах. Про пулеметы промолчу, просто не знаю, сколько и у кого по скирдам и сараям запрятано. И выходит, что в общей численности к завтрашнему вечеру нас будет около двух тысяч. Солидная сила, с которой можно выдвигаться к Тихорецкой и атаковать ее. Бронепоезда и броневиков бояться не стоит, по сведениям моей родни, они направлены в станицу Темижбекскую, а после этого двинутся к Кавказской.
Планов атаки занятой большевиками узловой станции было не менее пяти и, как всегда, начался спор, да такой, что мои земляки, чуть не перессорились. Послушал я их, ударил по столу кулаком и объявил свой план, который должен принести нам практически бескровную победу.
- Прекратить спор! Всем слушать меня! - спорщики остановили перепалку и, оглядев офицеров, я начал говорить: - Завтра с утра стягиваем все силы в станицу, берем только тех, кто имеет оружие и готов драться. После полудня выдвигаемся к станции и занимаем позицию для атаки. После чего, часам к пяти вечера, во главе двух сотен своих казаков, с нашитыми на папахи кумачовыми полосами и в шинелях без погон, никого не опасаясь и ни от кого не прячась, мы выдвигаемся к вражеским окопам на окраине. Дальше, представляемся конным отрядом знаменитого красного командира Шпака и проходим на станцию. Затем отряд захватывает вражеский штаб и бьет по большевикам с тыла. Основные силы атакуют в лоб. Более точные приказы получите завтра перед выступлением, когда разведка вернется. Вопросы?
- А кто такой Шпак? - спросил один из моих сотников, хорунжий Зеленин, некогда воевавший против Чернецовского отряда в бригаде Голубова. - Никогда о таком командире не слышал.
- Я тоже не слышал. Но фамилия коммунарская, а в нашем случае, главное, уверенности и нахальства побольше. Как думаешь, хорунжий, сможем мы такое дело провернуть?
- Да. У красных неразбериха и с дисциплиной не очень. Наверняка, только на окраине несколько постов стоит, да в центре парочка. Так что по-хорошему один неожиданный удар и станция наша. Лично я считаю, что не надо ничего придумывать с переодеванием и проникновением.
- Как я решил, так и поступим.
- А что с пленными делать будем? - этот вопрос задал полковник Толстов, который еще в русско-японскую войну получил тяжкое ранение в ногу и с тех пор занимал только тыловые должности.
- Надавать им всем по шеям и по домам распустить, чтобы не возиться, - в разговор вклинился другой мой земляк, еще не видевший Гражданской войны и не понимавшей ее необычных законов, молодой подъесаул Мамонов-младший.
- Нет, никого распускать не будем, потому что каждый отпущенный на волю вражеский солдат, может в будущем получить новую винтовку и снова пойдет против нас.
- Тогда получается, что их надо держать при себе или лагеря специальные выстраивать?
- Тоже нет.
- Неужели к стенке? - удивился есаул и с опаской посмотрел на меня. - Ведь не басурмане какие, а православный люд.
- Всех пленных собираем в кучу и организовываем из них вспомогательные рабочие подразделения. А чтобы не разбежались, приставляем к ним стариков из урядников и молодежь. Сколько пленных будет, неизвестно. Но чем они будут заниматься, я себе представляю четко. Мы передадим их под начало Николая Степановича, - взгляд на полковника Толстова, тот согласно кивнул головой, а я продолжил: - Думаю, господин полковник найдет достойное применение здоровым и крепким мужикам. Ведь скоро полевые работы начнутся, так пускай пленные на нас поработают и восстановят, что порушили.
- Ладно, возьмем мы Тихорецкую, - не унимался Мамонов, - а дальше-то что?
- Первым делом свяжемся с Кавказской и в своих дальнейших действиях скоординируемся с ними. Ударим с двух сторон навстречу друг другу, и раздавим Одарюка с его бандами.
- Надо не забыть небольшой отряд к Челбасам послать, - уже в конце разговора сказал сидевший с краю стола и досель не вмешивающийся в разговор войсковой старшина Дереза.
- А что там?
- Молодежи, собранной на военные сборы, больше тысячи человек. Все на конях и при оружии.
- Вот это дело, нам в помощь. Молодыки, если согласятся за нами пойти, а я уверен, что так оно и будет, к Тихорецкой за пару часов выйдут.
Более вопросов не последовало. Кто-то из офицеров отправился к своим сотням, кто-то решил еще немного посидеть, а я на покой.
Ночь прошла спокойно, а с утра из окрестных хуторов начали подходить подкрепления, и уже к полудню, перед самым выступлением, под моим командованием было чуть более двух тысяч готовых к бою людей. Если быть более точным, полторы тысячи конных, шестьсот пеших, тридцать три пулемета и одно орудие, непонятно как оказавшаяся на складах Мамонова-старшего 48-ми линейная гаубица образца 1910-го года с приличным боезапасом.
Все воинство было выстроено вдоль шляха сразу за станицей. Здесь был произведен смотр сотен, еще раз подтвержден план операции, и я отдал команду на выдвижение к Тихорецкой...
Вечер 21-го марта, земля подсыхает, а ласковое солнышко начинает клониться к закату. К окраине узловой станции с революционной песней и развевающимся над головой передового всадника огромным кумачовым флагом, подходят две сотни красных конников. На дороге, охраняя въезд на станцию и разъезд на Тихорецкую, стоит пост, десять грязных и зачуханных солдатиков при двух «максимах». Вокруг никого, и встречают нас лениво. После чего появляется старший, косматый и давно небритый здоровяк в новенькой офицерской шинели, с давно нечищеной винтовкой за плечами и красной нарукавной повязкой на левом рукаве.
- Хтось такие? - спрашивает он и сплевывает на землю шелуху подсолнечника.
Посмотрев на такое, я решаю, что комедию можно было не ломать. Прав Зеленин - с переодеванием излишняя перестраховка получилась. Однако подошли неплохо, и я киваю своим казакам, которые готовы ко всякому, и они наезжают на красногвардейцев конями. Миг! И все враги согнаны в одну группу. Они стоят спина к спине, и начинают понимать, что все идет совсем не так, как им представлялось изначально, и что красные конники, совсем не красные. Что характерно, проявить героизм и ценой своей жизни, схватив винтовку, успеть выстрелить вверх и тем самым предупредить своих товарищей, ни один не попытался. Видимо, солдатики не из идейных бойцов, и это просто замечательно.
Охрану вяжут, и мои сотни спокойно направляются на станцию. Здесь тихо, никто не суетится, не паникует и не призывает к оружию. Наверное, местные «борцы пролетариата» считают, что опасность где-то далеко, и здесь они могут чувствовать себя в полнейшей безопасности. Это ошибка, и за нее, как и за любую другую, придется заплатить.
Мы подъезжаем к зданию станционного управляющего, невысокому двухэтажному домику. Караул на месте, но взгляды, которые кидают на нас, не враждебные, а скорее любопытные. Поэтому я спокойно спрыгиваю с коня и обращаюсь к трем солдатам, охранявшим штаб:
- Где начальство?
- А кто нужен? - лениво интересуется пожилой солдатик.
- Да хоть кто, а то, браток, понимаешь, прислали нас вам на подмогу, белых гадов и эксплуататоров трудового народа давить. А что конкретно делать и где мироеды окопались, неизвестно.
- Сегодня никого нет. Товарищи Одарюк и Пенчуков в Кавказскую направились. Товарищ Фастовец уже домой отъехал. А все остальные, кто повыше, Катеринодар от беляков защищают.
- Понятно.
Я оглядываю площадь, станцию и железнодорожные пути. Мои казаки заняли все самые выгодные для боя места и блокировали казармы. Так что резкий взмах рукой и громкая команда:
- Начали!
Караульные мгновенно повалены на порог штаба и в него врывается несколько человек. По станции вихрем проносится скоротечный бой, и она оказывается под нашим полным контролем. Хорошо все сделали, быстро, без потерь и весьма результативно. Подобная лихость всегда высоко ценится, как начальниками, так и рядовыми воинами. Поэтому сегодня я заработал себе такой авторитет и славу, который, при нашей победе, теперь будет всегда и во всем мне помогать.
На станцию входят отряды восставших и мой полк. Часть сил незамедлительно отправляется в станицу Тихорецкую, еще два десятка в казачьи лагеря на реке Челбас, а остальные располагаются в солдатских казармах и занимают оборону на окраинах станции. Везде ставятся усиленные караулы, идет захват местных большевиков, а я направляюсь в аппаратный узел связи. Проходит всего полчаса, и по телеграфу у меня идет общение с Кавказской.
Кавказская: На связи обер-офицер при атамане Кавказского отдела сотник Жуков. С кем я общаюсь?
Тихорецкая: Командир Сводного партизанского казачьего полка войсковой старшина Константин Черноморец. Под моей командой казаки окрестных станиц и донцы, присланные из Новочеркасска на помощь своим братьям. Захватил станцию и готов провести встречное наступление на соединение с вами.
Кавказская: Войскового старшину Черноморца не знаю, а вот с подъесаулом знаком. Как докажешь, что ты, это ты?
Тихорецкая: Вспомни, как твой разъезд перед Сарыкамышской операцией в дозоре находился, и вас турки атаковали. Тогда именно моя полусотня тебя выручила. У тебя конь в ту пору знатный был, но ему пуля ногу разбила, и ты его добить не смог.
Кавказская: Помню такое. Говори, что ты предлагаешь?
Тихорецкая: Мы будем атаковать противника по железной дороге. От Тихорецкой пойдем двумя эшелонами с несколькими орудиями. При встрече с бронепоездом, головным паровозом перекроем дорогу и примем бой. Ваша задача в это время взять Романовский и блокировать вражеский бронепоезд с тыла. Сможете?
Кавказская: Да, сил у нас хватает, орудия имеются и хорошие саперы найдутся. Главное - Тихорецкая взята.
Тихорецкая: В таком случае, мы начнем выдвижение в пять часов утра. Вашего выступления ожидаем в десять часов.
Кавказская: Понял. Твое выдвижение в пять, а наше в десять. С нами Бог! Конец связи.

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #28 : 17 Июль 2016, 09:56:51 »
Малороссия. Март 1918 года.

Чем дальше, тем больше Андрей Ловчин обживался в Гуляй-Поле и ему здесь нравилось. Жильем обеспечен. При деле. Община снабжает всем необходимым и даже платит небольшое жалованье. Вдовушки часто в гости приглашают. Есть горилка и сало. Боря Веретельник рядом и помогает. Но самое главное – его прошлое здесь никого не интересовало и моряка уважали. А еще, что немаловажно, идеи анархии находили в душе черноморца самый живой отклик. Все хорошо. Все замечательно. Все отлично. Однако к Гуляй-Полю приближались германские войска и гайдамаки Центральной Рады, а остановить их было некому. Большевики покидали Украину и шли на Дон, биться против белоказаков. Эсеры своих воинских формирований не имели и уходили в подполье. Оставались только слабые отряды крестьянской пехоты. А что они могли сделать против закаленных войной немецких ветеранов и раззадоренных первыми успехами украинских националистов? Практически ничего. Нестор Махно, как и другие лидера анархистов, понимал это. Но сдаваться революционеры не собирались, и было объявлено о формировании вольных батальонов.
К этому моменту Андрей Ловчин смог более-менее обучить сотню бойцов. Они прошли первичную военную подготовку, научились стрелять из винтовок и пистолетов, перемещаться под огнем противника, обслуживать пулеметы, рыть окопы, метать гранаты, не бояться взрывов и вести бои в условиях населенного пункта. А помимо того матрос смог сколотить один взвод из опытных бойцов. Он стал костяком «Черной гвардии», имел хорошее вооружение и лошадей, безоговорочно подчинялся приказам Ловчина и был готов выступить навстречу противнику в любой момент. Нестор Махно, устроив взводу смотр и остался доволен, а затем сказал Андрею, что быть ему командиром роты.
Честно говоря, матросу было все равно. Рота, так рота. В настоящий момент, отойдя от Севастопольского угара и потрясений, Ловчин здраво оценивал свои возможности и понимал, что сможет командовать подразделением. Однако не вышло. По крайней мере, пока. По той причине, что Андрей зацепился с евреями.
Надо сказать, что представителей еврейского народа, который при царском режиме подвергался гонениям и погромам черносотенцев, среди анархистов Гуляй-Поля хватало. Как правило, это были достойные люди и пламенные революционеры, многие из которых прошли через тюрьмы и ссылки. А Нестор Иванович Махно их ценил, уважал и продвигал. Поэтому никого не удивляло, что товарищ Лев Шнайдер, член партии анархо-коммунистов, был представителем Гуляйпольского Совета в Губернском Исполкоме Советов. Доктор Абрам Исакович Лось организовывал санитарные отряды и готовил лазареты. Товарищ Горелик устанавливал связи с еврейскими общинами местечек, окружающих Гуляй-Поле. Товарищ Абрам Шнайдер, старый друг Нестора Ивановича, возглавил гуляйпольскую артиллерию. А еврейская молодежь, по первому зову анархистов, стала записываться в вольные батальоны. Так что никаких претензий к евреям у Нестора Махно и его товарищей не было и быть не могло.
Однако среди еврейской общины произошел раскол. Бедняки, кому нечего терять, встали за анархистов и собирались сражаться. А вот богатеи, напуганные обещаниями самостийников вырезать кацапов и жидов, запаниковали. После чего владельцы лавок, гостиниц и мануфактурных предприятий, получив одобрение духовных лидеров, решили, что сопротивление бесполезно и даже опасно. Проще всего откупиться от немцев и самостийников. А затем они потребовали от своих соплеменников не участвовать в борьбе, сложить оружие и разойтись по домам. И мало того, что среди евреев споры, Боря Веретельник вышел на агитатора, который призывал народ встречать украинских националистов цветами, саботировать решения Гуляйпольского Совета и собирал деньги для поддержки украинских националистов. С этим известием он пришел к Нестору Ивановичу и выяснилось, что агитатор никто иной, как бывший фронтовик по фамилии Вульфович, который называл себя «максималистом».
Махно приказал арестовать Вульфовича и Боря Веретельник привлек к этому делу бойцов Андрея Ловчина. «Черные гвардейцы» приказ выполнили. Вульфович был задержан, отконвоирован в Гуляйпольский Совет и допрошен. Его даже бить не пришлось. Он сдал всех своих связных и сообщил, что подчинялся хозяину постоялого двора и отеля в Гуляй-Поле гражданину Альтгаузену.
Нестор Иванович завелся моментально. Этот самый Альтгаузен был родным дядей Наума Альтгаузена, который в свое время являлся провокатором царской охранки и предал Махно. Поэтому Нестор Иванович покосился на Ловчина и Веретельника, а потом бросил одно только слово:
- Арестовать!
Кого арестовать, понятно. Веретельник бросился выполнять приказ и снова с ним рядом оказался Ловчин. Вместе с «черными гвардейцами» они ворвались в отель Альтгаузена, но дорогу им заступили крепкие ребята из еврейской общины Гуляй-Поля. Хозяин отеля и пособник самостийников уже знал, что анархисты арестовали Вульфовича и позаботился о своем прикрытии. Он собирался бежать. Однако не успел и его охранники не смогли остановить «черных гвардейцев». Ловчин и Веретельник не сомневались и действовали, как привыкли, то есть жестко и ни с кем не церемонились. Моряки набросились на парней, избили их прикладами, кое-кому сломали пару ребер и проломили череп, а потом несколько раз выстрелили в воздух.
В итоге Альтгаузен, пожилой хитрый еврей, весьма влиятельный в Гуляй-Поле, был арестован. Его, как и Вульфовича, отправили в Гуляйпольский Совет и допросили. Дело к тому моменту получило широкую огласку, и Нестор Иванович записал в своем дневнике: «Сознавая, какую ненависть все это вызывает у нееврейского населения к еврейскому, я много труда и усилий положил на то, чтобы этого дела не раздувать, а ограничиться показаниями Альтгаузена. А потом сделал обширный доклад сходу крестьян и рабочих и просил его также не раздувать этого дела и не поощрять ненависть за этот акт, учиненный несколькими лицами, ко всему еврейскому обществу. Товарищи из Совета со мной согласились, доверяя мне... И граждане Вульфович и Альгаузен тут же были освобождены»…
Никакого наказания изменники и предатели не понесли. Как только их отпустили, они покинули Гуляй-Поле, а еврейские богатеи временно притихли, и формирование первого вольного батальона продолжилось. Еврейское население выставило роту бойцов из двухсот человек. А помимо того было сформировано еще пять из революционеров и местных жителей. Общая численность бойцов в батальоне быстро перевалила за тысячу штыков. Причем половина на лошадях. На вооружении револьверы, винтовки, шашки, гранаты, несколько пулеметов и даже пара орудий. Руководство батальоном принял Ревком, который в будущем планировалось расширить до Реввоенсовета. Боеприпасов и оружия сначала не хватало, но анархисты совершили налет на железную дорогу и разграбили военный эшелон. После чего эта проблема благополучно разрешилась. Оружия и боеприпасов в Гуляй-Поле стало столько, что было принято решение поделиться запасами с другими революционными общинами.
Все это время Ловчин вместе со своим взводом находился в движении. Именно благодаря ему и «Черной гвардии» охрана воинского эшелона не стала оказывать сопротивления. Очень уж уверенно выглядел Ловчин в своем черном бушлате, который был перетянут пулеметными лентами, заломленной набок бескозырке и пистолетом в руке. А «черные гвардейцы» под стать своему командиру. Каждый боец стоил пятерых и с такими людьми шутки плохи. Охрана эшелона поняла это сразу и предпочла не связываться. Так что, вернувшись в Гуляй-Поле, Андрей собирался немного отдохнуть и принять командование одной из рот вольного батальона. Поэтому совсем не удивился, что Нестор Иванович вызвал его к себе.
Дело к вечеру. Ловчина проводили в одну из комнат Гуляйпольского Совета, и здесь он увидел Махно в потертой гимнастерке. Заложив руки за спину, он стоял у окна. А еще в помещении находился Боря Веретельник, который сидел за столом. Оба анархиста выглядели крайне озабоченными. Лица хмурые и Ловчину показалось, что перед его появлением Махно и Веретельник спорили.
- Вызывали, Нестор Иванович? – Андрей посмотрел на Махно, подошел к столу и протянул руку Боре: - Здравствуй, братишка.
Моряки обменялись рукопожатиями и посмотрели на Махно, который обернулся и сказал:
- Да, Андрей, вызывал. Есть кое-что, о чем ты должен знать. Еврейская община на тебя зло затаила.
- С чего бы это? – удивился Ловчин. – Из-за Вульфовича и Альтгаузена что ли?
Махно поджал губы, немного помолчал и ответил:
- Вульфович и Альтгаузен дело прошлое. Они сбежали, да и бес с ними. Парень, которому ты голову проломил, когда Альтгаузена брали, умер.
- Сам виноват, - пробурчал Андрей. – Полез за буржуя заступаться и получил.
- Я с тобой согласен. Но еврейские товарищи требуют тебя наказать.
- И что? – моряк напрягся. – Отдашь меня жидам, Нестор Иванович?
Слово «жиды» Махно не понравилось, и он поморщился. Но Андрея не одернул и покачал головой:
- Нет. Не отдам.
- Тогда что мне делать?
- В Гуляй-Поле оставаться нельзя. Всякое может случиться. Тебе надо уйти, на время. Поэтому возьмешь свой взвод и выдвинешься навстречу гайдамакам. Пойдешь на запад. Направление будешь выбирать самостоятельно. Нам необходимо знать, какими силами располагает противник. Так что добудь хорошего пленника и пусти самостийникам кровушку. Как тебе такое предложение?
Ловчин посмотрел на Веретельника и тот кивнул:
- Нестор Иванович дело говорит.
- Раз так, то я готов, - Андрей поднялся.
Нестор Иванович слегка улыбнулся, он был доволен, и поинтересовался:
- Как у тебя с припасами и оружием? Если чего не хватает, постараемся достать.
- Все есть, - матрос пожал плечами.
- А лошади?
- Имеются.
- Тогда удачи тебе, Андрей. Проводники и связники, которые знают местных товарищей, присоединятся утром.
Простившись с товарищами, Ловчин покинул здание Совета и подумал о том, что не успел распустить взвод и это хорошо. А затем, поставив перед бойцами боевую задачу, Андрей стал готовиться к опасному походу. Как ни крути, именно его подразделение первым вступит в бой с гайдамаками и германцами. Это серьезно. Тут без крови не обойтись.

Оффлайн Ратмир

  • Глобальный модератор
  • Лейтенант государственной безопасности
  • *****
  • Спасибо
  • -> Вы поблагодарили: 32
  • -> Вас поблагодарили: 865
  • Сообщений: 1064
  • Расстрелянных врагов народа 1219
  • Пол: Мужской
Re: Казачий край. (Вариант Юг)
« Ответ #29 : 17 Июль 2016, 09:57:52 »
Кубань. Март 1918 года.

- И как тебе этот железный красавец? - Демушкин похлопал ладонью по борту броневагона.
На его слова, в который уже раз за последние полчаса, я остановился и осмотрел захваченный нами бронепоезд «Коммунар», который стоял на станции хутора Романовский. Стальное чудище, которое наводило страх на все окрестные казачьи станицы, сейчас казалось безобидным. В который уже раз отметил для себя, что бронепоезд не какая-то там самоделка, а самая настоящая заводская вещь, которую сделали на Путиловском заводе в 1917-м году для боев на Западном фронте. Все как положено, бронепаровоз с рубкой командира, один жилой и два боевых броневагона с пятью пулеметами и двумя орудиями, одно калибра 76-мм, а другое 122-мм, плюс, как дополнение, две контрольные площадки. Огневая мощь, хорошая скорость, приличный боезапас, внутренняя связь и профессиональный экипаж в сто пятьдесят человек.
- Отличная боевая машина, - согласился я с есаулом.
- И что с ним будем делать?
- Себе заберем.
- А если не отдадут?
- Кто? Трофей наш, и спора не возникнет. Земляки на него претендовать не станут, им сейчас не до того, а чужаков в отделе нет. Так что забираем бронепоезд и ставим его в боевую ведомость полка.
- А команду на бронепоезд где взять? Это ведь не телегой управлять и не на коне по степи гарцевать.
- Машинисты и половина экипажа останутся, а остальных из наших казаков наберем, - я посмотрел на есаула, который мне как-то рассказывал о своем огромном увлечении техникой, и задал ему вопрос, которого он ожидал: - Командиром бронепоезда пойдешь?
Сделав вид, что задумался, Демушкин махнул рукой и сказал:
- Конечно.
- Тогда принимай механизм и формируй экипаж. На все про все тебе сутки. Завтра эшелонами выступаем в поход на Екатеринодар, и бронепоезд пойдет впереди.
- Есть! - козырнул есаул и направился на местную гауптвахту, где временно содержались артиллеристы, стрелки и машинисты бронепоезда. Однако, пройдя несколько метров, Демушкин резко обернулся и спросил: - А как его назовем?
- «Кавкай».
- Хорошее имя, боевое, - ответил новый командир бронепоезда и продолжил свой путь.
Проводив есаула взглядом, я направился к местной управе и пока шел, вспоминал вчерашний день...
Из захваченной Тихорецкой мы выдвинулись около пяти часов утра, как и планировалось заранее. Два эшелона, гаубица, три трофейных полевых орудия и восемьсот спешенных казаков. Двигался наш сводный отряд, естественно, на Кавказскую, с войсками комиссара Одарюка мы встретились в четырех верстах от Романовского, и бой начался в чистом поле. Комиссар торопился отбить Тихорецкую, и я его стремление понимал, так как в ночь лично осматривал штаб товарища Автономова и шесть эшелонов скопившихся на путях. Добра там оказалось много, боеприпасы, снаряды, обмундирование и продовольствие. По сути, что мы захватили, это часть экспроприированного имущества Кубанской Рады, оставленное местным правительством при отступлении из Екатеринодара, и оно предназначалось к отправке на Ставрополь, Царицын и Москву. Одарюк, что бы про него ни говорили, человек был неглупый, все же бывший учитель и офицер, и понимал, что за потерю эшелонов его поставят к стенке. А поскольку шанс вернуть под свой контроль станцию, эшелоны и штаб у него имелся, он не медлил и очень сильно надеялся на бронепоезд, который должен был навести на нас ужас.
Возможно, перед бронепоездом, если бы он стал неожиданностью, казаки и отступили бы. Однако при выдвижении к Романовскому мы знали, на что шли и подготовились. Поэтому, лишь только впереди задымили чужие паровозные дымы, я сразу же отдал команду остановиться и всем бойцам покинуть головной эшелон. Казаки сыпанули на грунт. После чего частью, вместе со вторым эшелоном, откатились назад по железнодорожному полотну, а частью вместе с орудиями сосредоточились на флангах. В итоге возле головного паровоза остались только четыре десятка добровольцев, в основном отчаянные сорвиголовы, кому в этой жизни терять нечего.
Прошло десять минут, и перед нами появился противник. Впереди «Коммунар», а за ним эшелон с пехотой.
Остановка. Враг насторожен, и не понимает, что на встречных путях делает еще один паровоз и десяток вагонов, а затем вперед выдвигается разведка. Однако ее встречают огоньком из полутора десятков ручных пулеметов, и она откатывается назад. После чего головное орудие «Коммунара» делает выстрел, и в ста метрах от железнодорожных путей взлетает к небесам огромный ком земли. Больше выстрелов не было. Большевики решили не рисковать повреждением путей, и перешли в наземную атаку.
Из следующего за «Коммунаром» эшелона появилась пехота и густыми нестройными цепями устремилась вперед. А поскольку мы этого ожидали, в лоб красных встретили пулеметы, а с флангов ударила артиллерия.
Героев среди большевиков оказалось мало. Идущие в наступление дербентцы откатились назад, а в сторону нашего эшелона, стреляя из орудий по обе стороны своего пути, покатил бронепоезд. Одарюк надеялся пробить себе путь контрольной платформой и выдавить эшелон дальше по колее. Однако три трехдюймовки и гаубица не дали ему этого сделать. Наши снаряды рвались вблизи «Коммунара» и красный начальник Кавказского отдела решил временно отступить назад в хутор Романовский.
Поступил Одарюк разумно, и мысль его была ясна. Он хотел подтянуть резервы и снова атаковать. Вот только возвращаться ему было некуда. Стремительным наскоком большой хутор Романовский уже был взят восставшими казаками, а железнодорожные пути оказались заблокированы подорванным рельсовым полотном. Как итог, в чистом поле бронепоезд и эшелон. Делай, что хочешь, товарищ Одарюк, а более чем четыре версты железнодорожного полотна ты не контролируешь. Имелся ли для комиссара Кавказского отдела хоть какой-то достойный выход из этой ситуации? Нет, его не было. И все потому, что он находился на враждебной для себя территории, а ближайшие части Красной Гвардии, не знавшие, о его бедственном положении, от него далеко.
Бронепоезд замер на месте и, пытаясь нащупать опасную для него гаубицу, только лениво постреливал из двух орудий. Как мы узнали позже, боевые расчеты других орудий и пулеметов в это время митинговали вместе с уцелевшими дербентцами решали, что делать дальше. Солдаты и экипаж бронепоезда были склонны к тому, чтобы вступить с нами в переговоры. Но власть комиссара все еще была сильна, и он, толкнув зажигательную речь, убедил бойцов в необходимости еще одной атаки, и направляться она должна на наши спрятанные в балках орудия.
Новая атака красной пехоты. Однако в ней не было пыла и решительности. Снова казаки встретили противника огнем и солдаты в очередной раз откатились обратно к бронепоезду и эшелону.
Затишье и новый митинг. К нам подходит еще пять орудий 6-й Кубанской батареи и около трехсот всадников, во главе которых мой старый знакомец сотник Алексей Тимофеевич Жуков. Под ним чистокровный жеребец-кабардинец, а сам сотник, словно на праздник, в новой черной черкеске с серебряными газырями, и выглядит почище любого парадного генерала, строен, торжественен и горд. Он спрыгивает с седла наземь, и мы обнимаемся, а затем сотник хлопает меня по плечу и говорит:
- Вовремя ты к нам на подмогу подоспел, Константин. Еще бы день-другой, и разогнали бы нас.
- Ничего, чай не чужих людей выручаю, а своих братьев.
- И все же от всего отдела тебе благодарность.
- Дело еще не сделано, - я киваю на бронепоезд.
- Пустое, - отвечает Жуков. - Солдаты сейчас посовещаются между собой и парламентеров пришлют, а нет, так своей артиллерией их расстреляем.
Сотник оказался прав. Прошло несколько минут после его прибытия к месту боя, и от бронепоезда показались три солдата, которые скорым шагом шли к нам, и махали над головой белой простыней. Стрелять в них никто не стал, лишняя кровь не нужна, и вскоре солдаты начали сдаваться в плен. Наши условия к рядовым вражеским бойцам были простыми и ясными, сдача оружия и бронепоезда, а взамен жизнь каждому бывшему красногвардейцу. Поэтому все прошло на «отлично» и только Одарюк не появлялся. А когда наши казаки взяли под контроль бронепоезд, обнаружили его тело в командирской рубке. Он лежал на полу, в руке комиссара зажат «наган», а голова бывшего учителя и прапорщика была залита кровью. Казалось, что комиссар покончил жизнь самоубийством, но это оказалось не так. Как выяснилось немного позже, красный командир хотел напоследок подорвать боеукладку одного броневагона, а артиллеристы, справедливо опасавшиеся, что поврежденного бронепоезда им не простят, недолго думая, пробили ему голову ломом. Такая вот судьба у человека. Ну и Бог с ним.
К вечеру романовцы восстановили подорванную железную дорогу и с трофейным бронепоездом в голове колонны наши эшелоны вошли на хутор. Выйдя из вагона, я направился в местный штаб, который временно располагался в управлении Владикавказской железной дороги, и имел возможность пройтись по хутору, размяться и осмотреться. Благо, поглядеть было на что, особенно на площади, где при большом скоплении народа пороли знакомого мне казака.
- Кого наказываете? - спросил я тогда одного из офицеров отдела.
- Есаула Пенчукова.
- А за что?
- Он у комиссара Одарюка правой рукой был. Шкура продажная, думал на нашей кровушке приподняться, да вот только хрен ему.
- И много ему прописали?
- Тридцать плетей.
- Может не выдержать, - кивнул я на стонущего под сильными ударами есаула, которого помнил еще по Кавказу, как вполне неплохого вояку и честного человека.
- Может, - согласился казак, - только если сдохнет, то и не жалко.
- И что, много предателей среди казаков оказалось?
- Та ни, не много, человек с десяток кто рьяный. А остальные так, для отвода глаз красным улыбались.
Покинув площадь, я отправился в штаб восставших, но застал там только сотника Жукова. Более никого из старших командиров на месте не оказалось и, решив, что увижусь с ними завтра, я отправился на станцию, где занимался делами своего отряда.
И вот наступил новый день, пришло новое утро. Только что решен вопрос с бронепоездом, и мне пора возвращаться в Тихорецкую, откуда всем своим отрядом я направлюсь к Екатеринодару. Однако перед этим следовало уладить некоторые дела с командирами и атаманами Кавказского отдела. Служба службой, как говорится, а про своих забывать не надо. Ведь верно гласит народная мудрость - как ты к людям, так и они к тебе.
В здании правления Владикавказской железной дороги меня уже ожидали, пропустили и проводили в комнату для совещаний. Здесь за большим столом расположилось пять казаков, и всех я знал. Слева сидели, прибывший из родной станицы Расшеватской, атаман отдела полковник Репников, интендант восставших есаул Шниганович и сотник Жуков. Справа люди посерьезней, именно те, от чьего слова в среде восставших все и зависело. Первый, личность известная, командир 1-й бригады 5-й Кавказской дивизии полковник Георгий Семенович Жуков, а второй, один из явных зачинателей восстания войсковой старшина Ловягин.
Я поздоровался с земляками, присел между офицерами отдела и, в который уже раз за последние дни, начал рассказывать о положении дел на Дону и в мире. Слушали меня внимательно, и говорил я не менее часа. А когда закончил, еще полчаса отвечал на всякие уточняющие вопросы. По тому, как переглядывались между собой командиры восставших, я мог понять, что еще до моего прихода они обсуждали возвращение ставшего войсковым старшиной Константина Черноморца на Кубань и что-то для себя решили. Что у них на уме, я примерно представлял. Однако сам вперед пока не лез, а только отвечал на вопросы и ждал начала серьезного разговора.
Наконец, все, что я хотел сказать, было сказано, и на некоторое время, в комнате воцарилась тишина, которую прервал полковник Жуков:
- Какие твои дальнейшие планы, старшина?
Полковник признал полученное мной на Дону звание. Это было хорошим признаком. Поэтому я ответил прямо и без обиняков:
- Завтра на Екатеринодар выступаю. Надо наше правительство и добровольцев выручать. Все трофеи, взятые в Тихорецкой, оставляю в вашем полном распоряжении и никак на них не претендую. Если Рада восстановит свою власть, вернете припасы правительству, а нет, тогда они вам в борьбе против большевиков помогут.
- Через день-два на нас со Ставрополья и Павловской натиск пойдет. Может быть, останешься еще на несколько дней?
- Оборона - гибель всего дела. Да и если бы я даже хотел остаться, все равно не получится. У меня приказ и я его выполню.
- Раз так, то хорошо. Кого в Тихорецкой за старшего командира оставишь, и сколько с тобой наших казаков на Екатеринодар пойдет?
- За старшего командира остается войсковой старшина Дереза, а силы мои следующие: полторы тысячи конных, тысяча пластунов, четыре орудия и бронепоезд.
- Против тех войск, что у красных сейчас в краевой столице, маловато.
- Знаю, по документам, захваченным в штабе Сорокина и Автономова, у большевиков около двадцати пяти тысяч штыков, два бронепоезда и тридцать орудий. Это то, что было в Екатеринодаре на позавчерашнее число. Однако, думаю, что пробьюсь к столице, а там отряд Покровского и добровольцы, так что осилим ворога.
- Сколько у Дерезы в Тихорецкой казаков остается?
- Точно не знаю, люди продолжают подходить постоянно, но не менее двух тысяч бойцов, полтора десятка пулеметов и два орудия. Натиск от Павловской сдержат, особенно, если железнодорожный путь подорвут. Кстати, хотелось бы знать и ваши планы.
Полковник почесал небритый подбородок и ответил:
- На данный момент у нас шесть тысяч пеших казаков, полторы тысячи конных, восемь орудий и шестьдесят пулеметов, в основном ручные «Льюисы». Это по нашим силам, а вот планов имеется два. Первый - глухая оборона отдела с подрывом всех путей сообщения и выход на связь с краевым правительством. Второй - удар на Екатеринодар через Усть-Лабинск. Но для этого необходим трофейный бронепоезд и участие твоего отряда.
- Значит, вы предлагаете мне атаковать врага не через Выселки и Кореновск, а через Тифлисскую и Усть-Лабинск?
- Да.
- В таком случае, сколько сил вы сможете выделить мне в помощь, и кто будет командовать казаками отдела?
- С тобой пойдут две тысячи пехотинцев и вся 6-я Кубанская батарея. Командование нашими казаками ляжет на войскового старшину Ловягина, и он будет подчиняться тебе. Такая постановка дела устраивает?
- Полностью, господин полковник.
- Отлично. Когда начинать сосредоточение войск, и на какое время назначаешь выступление?
- Сбор отрядов начинаем прямо сейчас, а эшелоны с местными казаками формируем в Романовском и на станции Гришечкино.
Я посмотрел на Ловягина, который сидел рядом, а тот, только кивнул и, молча, вышел из комнаты. Деловой человек, сказать нечего. Все ясно и понятно, а значит пришла пора работать.
Совещание с командованием Кавказского отдела окончено, и вскоре я был на телеграфе, вызвал Тихорецкую и приказал оставшимся на станции подразделениям моего отряда стягиваться к Романовскому. К вечеру приказание было выполнено, и я был готов выступить в поход, однако оставался бронепоезд, который осваивался новым смешанным экипажем и эшелоны с пехотой Кавказского отдела. Поэтому пришлось ждать полного сосредоточения всех сил, и я, расположившись в жилом вагоне бронепоезда, в десятый раз рассматривал карты железных дорог, которые вели от Тифлисской, с утра захваченной нашими силами, к Екатеринодару.
Настрой был нерабочий, мысли постоянно скатывались на иные темы. И в этот момент в вагон зашел Митрофан Петрович Богаевский, интеллигентный тридцатишестилетний мужчина в гражданском костюме, очками и ранней сединой в волосах. Когда я видел «Донского Баяна» на выступлении в Офицерском Собрании Новочеркасска, он выглядел гораздо свежей. Да седины в его волосах я тогда не заметил. А теперь он сильно изменился. Видимо, смерть Каледина, в самом деле, его сильно подкосила, да и скитания с семьей по зимним степным станицам, так же ничего хорошего принести не могли.
- Вы не заняты? - спросил меня посланник Войскового Атамана.
- Нет.
- С вами можно поговорить?
- Разумеется, Митрофан Петрович, - я указал ему на привинченное к полу кресло напротив меня: - Присаживайтесь, сейчас чайку попьем и за жизнь поговорим, а то две недели уже бок о бок, а общения как такового нет.
- Вы ведь сторонитесь меня, Константин Георгиевич, - Богаевский посмотрел на карту, лежащую на столе между нами, а затем поймал мой взгляд и спросил: - Вы не верите мне, господин войсковой старшина?
Выдержав взгляд знаменитого донца, я ответил:
- Скажем так, не доверяю.
- А причина?
- Во-первых, Митрофан Петрович, вы демократ и интеллигент, а такие простые вояки как я никогда не доверяли таким гражданам. Вы красиво говорите, но какие за вами имеются конкретные дела, я не знаю. Законы, декреты и воззвания - для меня это все пустое. Кроме того, именно по вашему ходатайству в свое время был выпущен из тюрьмы изменник Голубов, а что он натворил, вы знаете.
- Да, знаю, - Богаевский тяжко вздохнул, - и за этот свой поступок, я себя до сих пор простить не могу. Однако же, поймите и меня, время смутное было, а Голубов в начале 1917-го так браво в Царицыне революционеров разгонял, что там до сих пор его имечко недоброе поминают.
- Ладно, Митрофан Петрович, сменим тему. Не Голубов, так какой-нибудь Миронов казаков к сотрудничеству с красными склонил бы. Лучше расскажите, что вы хотите от Кубанской Рады получить. Конечно, я это и так понимаю, но только в общих чертах.
- Хм, чего добиться? Вопрос и простой и сложный, одновременно, и начну я с самого начала, если вы не против.
- Нет, не против, время свободное пока еще есть.
- Тогда слушайте, Константин Георгиевич. В июле 1917-го, под председательством атамана Каледина в Новочеркасске было собрано совещание по вопросу противодействия Временному правительству Керенского. Донское правительство участвовало в полном составе, а кроме нас на нем присутствовали представители Кубани, калмыки во главе с князем Тундутовым, от Терека атаман Караулов и близкий к нему член правительства Ткачев, астраханские казаки и делегация горцев Кавказа. На этой конференции при полном единодушии всех участников было решено начать разработку положений о создании Юго-Восточного Союза, который мог бы до восстановления законной Российской власти стать островком спокойствия и мира в бушующем кровавом хаосе революции. Желание что-то сделать у всех было огромное. Однако, почему-то, вся эта затея утонула в бюрократических проволочках, которые, Константин Георгиевич, я ненавижу не меньше вашего. Поэтому все, чего удалось добиться, создания при каждом казачьем Войске специальной комиссии, которая должна утрясать формальности.
- Надо же, - удивился я, - не знал о таком.
- В том-то и дело. Вроде бы работа проделана большая и расходы финансовые были, а про это почти никто не знал. А сейчас, когда Дон поднялся против большевиков, с подачи Петра Николаевича Краснова, эта идея вновь кажется реальной, только называется по-другому, не Юго-Восточный Союз, а Доно-Кавказский.
- И в чем суть этого союза?
- Идея прежняя. Заключить тесный союз с Кубанским, Астраханским и Терским казачьими Войсками. Присоединить к нашим делам калмыков и горцев, а после этого нанести один мощный удар на Москву. Если каждый сам по себе, никто войну с большевиками не вытянет, а значит, необходимо объединение и общее руководство всеми войсками, промышленностью и ресурсами. Надеюсь, вы с этим не будете спорить, Константин Георгиевич?
- Нет, Митрофан Петрович, не буду и, даже более того, имею указание всячески вам помогать в переговорах. Однако, как это сделать, пока не знаю.
- Вы офицер, господин войсковой старшина, и ваше дело война, но я найду применение вашим талантам. А сам процесс переговоров с Кубанской Радой я представляю себе примерно так. Мы соединяемся с войсками добровольцев и кубанскими краевиками, и в сложившихся обстоятельствах ваш отряд будет составлять очень крупную часть всей армии. Следовательно, за кем сила, тот условия и ставит. За нами такая сила есть - это ваши казаки. Вы не против такой постановки вопроса?
- Нет.
- Тогда продолжу развивать мысль далее. Насколько я знаю из местных газет, которые выпускала Рада перед падением Екатеринодара, Кубань еще 8-го января объявила о своей независимости и вхождении в Россию на федеративных началах. Вы знаете об этом?
- Знаю.
- В таком случае, наверняка, представляете себе реакцию добровольцев и Корнилова на эту федеративную самостийность?
- Конечно. Они будут считать местное правительство предателями.
- Именно так. Как следствие, генералы постараются перехватить все ниточки управления Кубанью из рук Рады, в которой нет единого лидера. А после этого начнут уничтожение всех федеративников, краевиков и самостийников.
- Думаете, они пойдут на это? - засомневался я.
- Уверен. Ведь своих бить, не с большевиками воевать. Это всегда легче. А потому белые генералы рано или поздно, но встанут на путь террора. Конечно же, если раньше их красные не прихлопнут.
- И что намерены в таком случае делать вы, Митрофан Петрович?
- Открыть кубанцам глаза на происходящее и объяснить, что только заодно с Доном они выживут, а добровольцы, которые все равно потерпят поражение, бросят их, как бросили Ростов и Новочеркасск. Вот и выходит, что Кубанской Раде нужен лидер, и я такого человека знаю. Это известный самостийник Мыкола Рябовол, который поддержит нас во всех наших начинаниях.
- Слышал о нем, - несколько скривился я, - и говорят, что есть за ним несколько темных историй.
- Говорят о многом, а верить надо делам.
- Тоже верно, - согласился я и спросил: - Вы хотите протолкнуть Рябовола на место председателя Рады?
- Именно так, протолкнуть и закрепить за ним это место.
- После такого корниловцы могут перейти к активным действиям.
- Могут, но есть ваш отряд, и есть войска Рады, которые возглавляет этот, как его, бывший военный летчик...
- Виктор Покровский, - сказал я.
- Да-да, Покровский. Есть вы, есть он, имеется Рада и родная для всех вас Кубань. Против большевики, которых отсюда надо вышибить, и это враги явные. Кроме вас с большевиками на Кубани присутствуют еще и добровольцы, которые могут учинить за спиной что-то плохое. Однако на явный конфликт Корнилов или его генералы не решатся, так как слишком сильно они от казаков зависят. Поэтому предполагаю, что после нашего соединения с войсками кубанцев и начала переговорного процесса может произойти что-то локальное. Например, устранение двух-трех человек. Поэтому надо быть настороже и готовиться не только к боям с красногвардейцами, но и к стычкам с белыми.
- Понимаю вас, и замечу, что вы сильно изменились после смерти Каледина. Как вы понимаете, говорю я не о внешности, а о характере.
- Иллюзии испарились, вот и все. Жаль, но мечтатель уступил место прагматику, и теперь я на многое смотрю совсем не так, как раньше. Испытания, выпадающие на долю каждого человека, делают его либо сильней, либо ломают. Я не сломался, хотя и был к этому близок, а увидев смерть вблизи пережил ее и стал сильней.
- В таком случае, Митрофан Петрович, я готов оказать вам самое живое свое содействие.
- Именно это я и хотел от вас услышать перед тем, как мы пробьемся к цели, - Богаевский встал, коротко кивнул, и покинул вагон.
Проводив «Донского Златоуста» взглядом, я сам себе усмехнулся. Затем вновь пододвинул к себе карту, и продолжил ее изучение. Интриги, дипломатия, а также подковерная борьба политических сил и течений, дело интересное. Однако самая главная на сей час задача - выйти на соединение с добровольцами Корнилова и отрядом Покровского, которые находятся где-то за Екатеринодаром и готовятся к его штурму.